Харри слушал, как его шаги отдаются эхом в подъезде. Снятая им квартира находилась на семнадцатом этаже. А он боялся лифтов.

Столе Ауне объяснял: у большинства людей это разновидность общей клаустрофобии, но в случае Харри страх мог быть связан с детской травмой. Он едва вступил в подростковый возраст, когда они с младшей сестрой Сёс спускались на лифте после посещения смертельно больной матери. Волосы Сёс зажало между кабиной и стеной шахты, и её подняло в воздух. Вместо того чтобы спасти сестру, Харри оцепенел. Он был уверен, что она тоже умрёт и что, как, по его убеждению, и в случае с матерью, виноват в этом будет он.

Столе называл это простой фобией и предлагал экспозиционную терапию, которая помогала в семидесяти пяти процентах случаев. Что ж, либо Харри относился к оставшимся двадцати пяти, либо причина лежала глубже.

Столе рассказывал о сочетании пяти компонентов страха, лежащих в основе всех фобий. Главным для Харри он считал смерть эго — чувство вины и страх утраты целостности. А наименее важным — самосохранение, боязнь перестать существовать: Столе подозревал, что Харри скорее жаждет этого, чем боится.

Вероятно, сказанное описывало не только боязнь лифта. С другой стороны, возможно, всё было одним и тем же. Харри интересовали загадки, но, как ни странно, не собственная. К тому же физически изнурительный, монотонный подъём на семнадцать этажей на время освобождал его от круговорота мыслей. Это была одна из причин, почему он согласился снять квартиру, которую нашёл Эйстейн. Вторая — вид. Дом стоял у самой Акерсэльвы: когда Харри сидел на маленьком балконе и курил, слева лежал восток города, справа — запад, а прямо перед ним — фьорд.

Была ли третья причина? Семнадцать этажей. С такой высоты не выжить. Учитывал ли он это? Хотелось надеяться, что нет.

Этажом выше остановился лифт. Кто-то вышел. Харри подождал, пока хлопнет входная дверь, и только тогда продолжил подъём. Не то чтобы он не любил соседей или был нелюдим… хотя нет, именно так всё и было.

Он открыл квартиру, остался в пальто, но снял ботинки Dr. Martens и поставил на полку, где стояла другая, совершенно такая же, неношеная пара. Он купил её после того, как Эйстейн заявил, будто модель снимают с производства. Те, кто когда-то выбирал её панковскую версию, теперь либо перестали быть панками, либо умерли, сказал Эйстейн. Вернее, «померли» — он утверждал, что именно так говорили в Оппсале, где они выросли, хотя Харри считал: всё зависело от того, жил ты в многоэтажках или в деревянном доме с яблонями, как сам Харри.

В гостиной всё имело — и занимало — постоянное место: от виниловых пластинок в алфавитном порядке на полке у спальни до старых пожелтевших журналов Q и Mojo, разложенных хронологически.

Харри выбирал пластинку: свой старый экземпляр первого издания дебютного альбома Weezer 1994 года или ремикшированное делюкс-переиздание того же альбома, вышедшее тридцать лет спустя и подаренное Олегом.

— В благодарность за то, что познакомил меня со своей стариковской музыкой, когда мне было тринадцать, — сказал тогда Олег, лишь слегка иронизируя.

Он даже пригласил Харри в США, когда объявили о туре Weezer вместе с Flaming Lips и Dinosaur Jr. Сказал, что Харри просто обязан увидеть Dinosaur Jr., ведь именно так его прозвали в отделе убийств. На вопрос, почему именно так, Олег лишь рассмеялся.

— Загадка, правда?

Харри посмотрел на две голубые обложки и сделал выбор. Надел туфли, стоявшие на коврике у балконной двери, вышел и сел на единственный кухонный стул с ржавыми металлическими ножками. Закурил. Вечерняя тьма сразу поглотила дым, который он выпустил в сторону Осло, расстилавшегося под ним покрывалом огней. Маленький город, который он любил, но где каждая улица, скромная площадь, невысокое здание, парк и бар пробуждали воспоминания — большей частью болезненные. Он не знал, способен ли ещё выносить этот город, но и покинуть его не мог. Как родитель, обречённый любить своего ребёнка, хотя боль, которую тот причинял, словно была пропорциональна любви.

Вдали, на склоне Экеберга, переменчивый воздух заставлял огни мерцать, будто напоминая о чём-то. Харри вспомнил, достал телефон и выбрал имя. Александра Стурдза ответила после второго гудка.

— Можно зайти завтра в семь? — спросил он. Хрипловатый голос подсказал, что она уже лежит в постели.

— Почему ты решил, что судебный медик работает в такую рань?

— Потому что те несколько раз, когда я у тебя ночевал, ты выставляла меня в шесть. Но в такую рань ты там одна, верно?

— Там — да, — ответила она, и Харри понял: в постели с ней кто-то есть, вероятно, новый мужчина.

— Прости. Скажи ему, что наши ночёвки были давно.

— Ничего. И в семь тоже нормально. Как я поняла, Братт предоставила тебе доступ ко всему.

— Ага. Увидимся. Передавай привет своему парню.

— Вряд ли, — сказала Александра и отключилась.

Харри затянулся. Из щели балконной двери просачивался звук гитар. Разница была. На оригинальном издании фузз звучал чуть жёстче по краям.

 

Олег сидел с закрытыми глазами, позволяя трём девушкам с гитарами продлить удовольствие, которое всё ещё жило в теле. Он расслабился, но был слишком возбуждён, чтобы ложиться. Когда он отпер дверь, в доме было темно и тихо. Он надел наушники, поставил двадцатиодноминутный дебютный мини-альбом Boygenius на повтор и поплыл по медленным ритмам, идеально совпадавшим сейчас с темпом его мыслей. Но ближе к концу четвёртой песни, где наконец вступили фузз-гитары, снова появилось оно. Дело.

У них ничего не было. То есть была версия самоубийства, и, если они быстро не найдут что-нибудь, способное её опровергнуть, первое дело Олега в качестве руководителя группы окажется удручающе коротким. Не то чтобы его амбиции были важнее правильного вывода. Но, будь у него выбор, он предпочёл бы, чтобы Джона Дейла убили. Это могло означать, что Дейл не был несчастен, что кто-то другой — пусть даже убийца — получил желаемое, а вдобавок дало бы молодому следователю шанс стать лучше в своей работе. Харри называл такие рассуждения холодным утилитаризмом, но сам Олег разделял эту философию. Пока поступок приносит человечеству больше добра, чем зла, его мотив не так важен. А ещё бывают поступки, которые дают человеку мгновенное наслаждение, но это наслаждение никогда не перевесит суммы долгосрочных страданий — его собственных и близких. Олег прибавил громкость, чтобы заглушить мысли, выстроившиеся в очередь за первой.

Сначала немного, потом ещё, пока давление гитарной стены не упёрлось в барабанные перепонки и не принесло желанную боль.

Он вздрогнул, когда что-то коснулось его плеча. Поднял взгляд и снял наушники.

— Где ты был? — прошептала Хельга, сонно глядя на него. На ней были пижамные брюки, руки скрещены поверх его старой футболки, на которой курящий Боб Марли изображён в футбольных шортах.

Олег прочистил горло.

— На работе.

Он сам услышал преувеличенную небрежность, с которой произнёс эти слова, и увидел, как она сразу распознала ложь.

— От тебя странно пахнет.

— Я ел марокканскую еду.

Это действительно было правдой, но он понятия не имел, мог ли запах быть связан с тем, что она почувствовала. Может быть, от него просто пахло страхом. Страхом потерять всё, если она узнает и не поверит обещанию, которому он и сам верил: это никогда, никогда не повторится. Да, он был убеждён. И останется убеждён до следующего раза. Пока всё не накопится и плотину снова не прорвёт. Странно — знать, что чего-то не существует, и всё равно верить. Олег пришёл к выводу, что это, должно быть, разновидность безумия.

По раздувшимся ноздрям Хельги он видел: она выбирает, по какой дороге пойти.

— Юлию вырвало, и у неё температура, — сказала она. — Мне нужно хоть немного поспать. Ты заглянешь…

— Да, я посмотрю, — с благодарностью перебил он.

Она кивнула, повернулась и спустилась в спальню. Олег смотрел ей вслед, думая, как хорошо они знают друг друга. Она видела ложь, но видела и его страх. Хельга была практичной женщиной и делала необходимое.

Умела отключить чувства, поняв, что они скорее помешают, и решила не паниковать, когда в тридцатипятиградусный мороз, в полярной темноте заглох снегоход, а до ближайшего дома оставалось двадцать километров по глубокому снегу.

Она понимала: если сейчас начать выяснять отношения и добиться правды, они могут потерять больше, чем могут себе позволить. Поэтому пока она будет наблюдать — смотреть, найдёт ли он выход сам. Ради детей, ради неё. Ради них всех.

Он прибавил музыку. Но она больше не действовала.

Нужно было что-то жёстче. Олег нашёл старую песню.

Первую. «I Wanna Be Sedated».

Отправить