Перенесемся на несколько сотен тысяч лет назад. Те, у кого получилось, продемонстрировали как раз те способности, в которых я на предыдущих лекциях сомневался, — однако давайте все же, не прибегая к реинкарнации, попробуем представить, в каких условиях обитал человеческий род большую часть своего пребывания на Земле. Это немаловажно для любой попытки разобраться в условиях нашего нынешнего существования.

Человеческое семейство насчитывает несколько миллионов лет от роду, человек как вид — около миллиона, хотя это неточно. Большую часть этого времени у нас не было ни современных технологий, ни современной социальной организации, ни современных религий. Однако наша эмоциональная предрасположенность усиленно закладывалась именно в те времена. Какими бы ни были тогда наши чувства, мысли и подходы к окружающему миру, они явно выигрывали в естественном отборе, судя по тому, как неплохо мы устроились в дальнейшем. На этой планете мы определенно занимаем господствующее положение среди организмов сходного размера. Среди более мелких доминирующими следует признать, скорее, жуков или бактерии, но по крайней мере в своей весовой категории мы вполне преуспеваем.

Какими же были наши тогдашние особенности и как нам это узнать? Один из способов — исследовать первобытные, живущие охотой и собирательством племена, которые кое-где еще встречаются на нашей планете. Это небольшие сообщества, ведущие тот образ жизни, который был присущ человеку до перехода к земледелию. Раз нам о них известно, значит, они так или иначе контактируют с нынешней глобальной цивилизацией, и из этого, в свою очередь, следует, что сохранять своей первобытный образ жизни им осталось недолго. Это воплощенная человеческая сущность. Их изучают целеустремленные антропологи, которые селятся в племени, учат язык, участвуют в допустимых для чужака делах общины, и у нас появляется возможность что-то о них узнать. Племена могут довольно сильно отличаться друг от друга, и область науки, которая ими занимается — культурная антропология, довольно обширна. Не могу назвать себя в ней специалистом, но мне повезло достаточно много общаться с рядом антропологов, работавших на переднем крае исследования таких племен. И мне кажется, накопленные ими знания могут сослужить хорошую службу в решении стоящей перед нами задачи.

Как я уже говорил, племена бывают разные — от абсолютно, на наш взгляд, бесчеловечных, до поразительно кротких, и я постараюсь дать представление и о тех, и о других.

Примером последних может служить племя кунг, проживающее в ботсванской пустыне Калахари. Сейчас представителей племени призывают в армию Южно-Африканской Республики, проводящей политику апартеида, поэтому самобытность культуры кунг непоправимо нарушена. Однако еще 20 лет назад ее активно изучали, и мы что-то о ней знаем.

Кунг — племя охотников-собирателей, и это по большому счету подразумевает, что мужчины охотятся, а женщины занимаются собирательством. Но если какое-то подобие гендерного разделения труда в племени имеется, то социальная иерархия практически отсутствует. Нельзя сказать, чтобы женщины подчинялись мужчинам. Да и в остальном, собственно, социальная иерархия себя никак не проявляет. Есть разделение труда. Это далеко не то же самое, что социальная иерархия. С детьми в племени обращаются ласково, участливо. И военных действий племя почти не ведет, хотя иногда у него возникают проблемы из-за недопонимания.

Так, например, какое-то время назад произошел нашумевший случай, когда вернувшийся охотничий отряд сообщил о неслыханном везении: обнаружена совершенно новая дичь, к ней можно подобраться с луком и стрелами почти вплотную, и она не убегает. Ее можно взять и подстрелить в упор. Вот она. Это была корова, принадлежавшая соседнему племени гереро. Гереро вознегодовали, и между двумя племенами, одно из которых еще не переросло стадию охоты и собирательства, а другое уже занималось скотоводством, вспыхнул конфликт, который затем пришлось улаживать.

Еще один интересный вопрос, связанный с охотой. Кому принадлежит добыча? Как выясняется, вовсе не охотнику, убившему животное, а мастеру, изготовившему стрелу. Добыча принадлежит ему. Но это, в общем-то, чистая формальность, потому что добыча делится на всех, а изготовителю стрелы дается право на самый лакомый кусок. Собственность в племени практически отсутствует. Будучи кочевниками, кунг владеют лишь тем, что можно унести с собой, если не считать кухонной утвари, каких-то предметов одежды, охотничьего снаряжения и прочих подобных вещей, многие из которых находились в общественном пользовании (частная собственность в племени отсутствует). Вождя как такового тоже нет. Зато есть космология, некое верование, активное поощрение мистического опыта, получаемого, как во многих культурах (собственно, во всех культурах, насколько мне известно), как с помощью химических галлюциногенов, так и с помощью определенных действий — танцев, транса и так далее. То есть племя знакомо с различными уровнями сознания, сознательных ощущений. Мистическим переживаниям, галлюцинациям придается большое значение, они не считаются поводом для смеха или бредом слабоумного. Культура кунг — это культура племени, традиционно не испытывающего недостатка в пище. Собираемые женщинами орехи монгонго составляют основу рациона, которую мужчины время от времени дополняют мясными лакомствами.

Интересно сравнить такую культуру с другими, которые, в определенном смысле в силу нашей собственной культурной предвзятости, знакомы нам лучше. В частности, с индейцами хиваро, проживающими на Амазонской низменности. У них — как на этом свете, так и на том — не обходится без впечатляющей иерархии, в которой над каждым всегда стоит кто-то еще и только выше верховного бога-творца нет уже никого. Это народ, который пытает своих врагов, у которого не принято обнимать детей (детей намеренно ожесточают грубым обращением), который нацелен на войны и в обрядах «причащается» не какими-то экзотическими галлюциногенами, а этанолом, обычным этиловым спиртом (обычным для нашего общества, я имею в виду). Соответственно, по всем обозначенным выше параметрам мы видим два диаметрально противоположных взгляда на мир.

И вот эти два мировоззрения — одно с мощной социальной иерархией, другое практически без нее — проходят красной нитью через всю антропологическую литературу. Кроме того, имеется чрезвычайно интересное статистическое исследование американского социолога Джеймса Прескотта на материале проведенного стэнфордским антропологом Робертом Текстором обзора сотен разных сообществ, не обязательно существующих до сих пор. Ключевые характеристики того или иного давно погибшего общества можно почерпнуть, например, у Геродота. Текстор при этом просто создает компиляцию из разных категорий, тогда как Прескотт провел многовариантный анализ, статистическую корреляцию — что с чем связано. В результате и получились, по сути, те два набора параметров, которые я приводил выше. Прескотт видит здесь причинно-следственную взаимосвязь. На его взгляд, принципиальные отличия соотносятся с тем, принято ли в этой культуре обнимать детей и допустимы ли для молодежи добрачные половые сношения. Именно эти параметры он считает ключевыми и приходит к выводу, что все культуры, где детей обнимают, а подросткам позволено вступать в половую связь, обходятся в итоге без выраженной социальной иерархии, и все счастливы. Тогда как те культуры, где обнимать детей мешают некие социальные запреты, а на добрачный подростковый секс наложено строжайшее табу, вырабатывают сильную иерархию доминирования и вязнут в насилии и ненависти.

Конечно, нельзя строить доказательство причинно-следственной связи на статистическом соответствии. С таким же успехом можно доказывать, что все определяет форма религии или что все зависит от вещества, которое используется для таинств, и существует прямая связь между употреблением алкоголя и пытками врагов, угнетением женщин и так далее. Однако эти соответствия показывают по крайней мере, что моделей человеческого бытия существует не менее двух, а может, во много раз больше. Те культуры, которые, насколько мы можем судить, пока не испытали сильного влияния западной техногенной цивилизации, до сих пор разительно отличаются, и причина этого отличия — какими бы ни были остальные причины — наверняка кроется в нас самих.

В принципе, если взглянуть на низших приматов, в некоторых группах обнаружится такая же суровая иерархия доминирования, а в других — нет. И вполне вероятно, что у человека заложены обе модели поведения, то есть в нашем мозге вшита схема, позволяющая без усилий — или с наименьшими усилиями — встроиться в иерархию доминирования. В конце концов, военные структуры во всех странах как-то действуют, отчасти именно благодаря тому, что у нас должна быть некая предрасположенность к встраиванию в иерархию доминирования. В то же время у нас должна быть предрасположенность и к обратному — я для краткости назову эту противоположность демократией. Существовать рука об руку им непросто — это можно наблюдать в любой демократической стране, где имеется военная, кастовая или классовая структура. А теперь, если позволите, перейдем к вопросу происхождения и ранних функций религии. Разумеется, сейчас у нас не найдется свидетелей, присутствовавших при этом сотни тысяч лет назад, так что надежных доказательств в этом вопросе нам ждать неоткуда. Все, на что можно рассчитывать, — та или иная степень вероятности. Однако мне кажется, независимо от того, согласитесь вы с каждым из моих доводов в отдельности или нет, это очень полезный способ взглянуть на истоки религии. И я далеко не первый, кто к нему прибегает. Еще Демокрит в V в. до н.э. говорил:

Древние люди, наблюдая небесные явления, например гром и молнию, перуны и соединения звезд, затмения солнца и луны, были поражены ужасом, полагая, что боги суть виновники этих явлений.

Это так называемый «анимизм», предполагающий, что во всем имеется разумная сила природы. У греков каждому дереву и ручью полагалось свое мелкое божество. Все это блестяще изложил один из предыдущих гиффордских лекторов Джеймс Фрейзер в своей книге «Золотая ветвь» (The Golden Bough). Если мы верим, что существует бог грома и молнии, и не хотим, чтобы нас этой молнией поразило, мы наверняка постараемся умилостивить данное божество, как-то его умиротворить, объяснить, что, даже если кто-то и заслуживает небесной кары, это не мы. Затем нам необходимо как-то засвидетельствовать свое преклонение, показать, что мы не перечим ему, мы покорны и смиренны. Во многих культурах преклонение принимает организованные обрядовые формы, доходя временами до человеческих жертвоприношений. То есть я настолько почтителен, что готов прикончить самое дорогое, поскольку в этом случае ты уж точно не заподозришь меня в пустословии.

История о том, как Господь повелел Аврааму убить своего сына, — пример перехода от человеческого жертвоприношения к животному. Спустя какое-то время люди осознали, что совсем не обязательно убивать собственных детей по-настоящему, достаточно принести ребенка в жертву символически, подыскав и убив вместо него козу. На самом деле постепенный отход от практики человеческих и животных жертвоприношений в эволюции религии заслуживает внимания. Иудейская, а следовательно, и христианско-исламская традиция зарождались, когда и людей, и животных в жертву приносили в большом количестве.

Что означают подобные отношения с богом? Это желание, чтобы естественный порядок вещей был не таким, каков он есть. Поклонение дает иллюзию, что с помощью некой последовательности ритуальных действий можно повлиять на силы природы, на которые никак иначе воздействовать нельзя. Таким образом, оно подразумевает нарушение естественного порядка вещей, которое И. С. Тургенев выразил так: «О чем бы ни молился человек — он молится о чуде. Всякая молитва сводится к следующему: "Великий боже, сделай, чтобы дважды два — не было четыре!"» А вот изречение из другой религиозной традиции — еврейская пословица: «Если бы молитвы помогали, молящихся нанимали бы за деньги».

Так помогает молитва или нет? Она определенно никуда не исчезла. Она непосредственно связана с обрядами наших предков и, как я сейчас постараюсь доказать, связана с поведением, присущим всем нам в детстве. Фрэнсис Гальтон, кузен Чарльза Дарвина, задавался вопросом: «Мы столько лет молимся, и никто не знает, помогает это или нет. Существует ли статистика эффективности молитвы?» И он пришел к выводу, что, конечно, существует. Особенно в Британии, поскольку британцы не просто молятся, но молятся по-разному. Кто-то вовлечен в молитвенное дело больше других. Насколько более благосклонны небеса к тем, кто молится чаще? Вопрос задавался в поздние викторианские времена, когда такие взгляды казались еще более кощунственными, чем сегодня. Вот так примерно выглядел подход Гальтона, его представления о научном алгоритме:

Есть множество распространенных недугов, чье течение настолько хорошо изучено, что можно составлять точные таблицы вероятности их продолжительности и исхода. Таковы, например, переломы и ампутации. Соответственно, нам не составит труда набрать из пациентов с переломами и ампутациями две большие группы в разных больницах. Одну составят заметно религиозные личности с кругом набожных знакомых, другую — выраженно хладнокровные и никем не посещаемые. Честно сравнив соответственный ход и результаты лечения, мы получим наглядное доказательство эффективности молитв, если таковой эффективности имеется хотя бы крохотная доля от объема, внушаемого нам вероучителями.

«Такого же рода исследование можно провести в отношении продолжительности жизни людей, за чью жизнь молятся, — пишет он далее. — И в отношении молящихся категорий в принципе».

Сравнив в этой связи средние сроки жизни монарших особ, за которых молятся все подданные, со сроками жизни представителей других категорий, обладающих идентичным благосостоянием, он приводит таблицу результатов. Вывод Гальтон делает следующий: «Монархи — буквально самые мало живущие среди тех, кто обладает преимуществом достатка» — и заключает, что эффективность молитвы по-прежнему не продемонстрирована.

Нет, люди не кинулись в массовом порядке проводить статистические подсчеты эффективности молитв. Сложно сказать, почему нет. Наверное, потому, что не верящим в молитвы это просто неинтересно, а те, кто верит, и так убеждены в их эффективности, поэтому им статистические эксперименты не нужны. Без сомнения, что-то действующее в молитве имеется. Она определенно утешает и успокаивает. Это способ разобраться в проблеме. Это способ переосмыслить случившееся, связать прошлое с будущим. Она помогает. Но не так, как заявлено. Она никак не подтверждает существование бога. Она ничего не говорит о потустороннем мире. Это просто процедура, которая на каком-то уровне улучшает наше самочувствие.

Именно с такого отношения к окружающей действительности мы все начинаем в детстве. Все мы растем в стране великанов, где мы, дети, поначалу очень малы, а взрослые очень велики. А потом, постепенно, проходя этап за этапом, мы вырастаем и вливаемся в ряды взрослых. Но где-то глубоко внутри сохраняется частица детства, которая никуда не исчезла и не повзрослела. Она просто есть. В годы становления мы на непосредственном, абсолютно неопровержимом опыте постигаем, что в мире есть гораздо более крупные, старшие, мудрые и могущественные существа, чем мы. И мы связаны с ними самыми сильными эмоциональными узами. И им случается в том числе на нас сердиться, и тогда нам приходится как-то разбираться с этим гневом. А еще они велят нам делать то, что нам, возможно, делать не хочется, и приходится завоевывать их расположение, извиняться, совершать определенный набор действий. Какова вероятность, что, повзрослев, мы полностью абстрагируемся от этого опыта? Не вероятнее ли, что некая часть нас по-прежнему придерживается испытанной детской практики взаимодействия с родителями и другими взрослыми? Не прослеживается ли тут связь с молитвой в частности и религиозной верой в общем?

Собственно, именно этот скандальный взгляд высказывал Зигмунд Фрейд в «Тотеме и табу» (Totem and Taboo), «Будущем одной иллюзии» (The Future of an Illusion) и других знаменитых работах первых десятилетий XX в.. По мнению Фрейда, «Бог, в сущности своей, не что иное, как возвеличенный отец». Да, положим, Фрейд жил в Вене конца XIX в., где господствовала крайне патриархальная иудейско-христианская традиция, поэтому и образ бога у него был крайне патриархальным. Так что, возможно, его выводы применимы не ко всем религиям и не к любому обществу, и тем не менее легко понять, насколько эти религии и общества допускали в отношении себя гипотезу Фрейда.

Если еще конкретнее, взгляд этот заключается в том, что мы начинаем с представления о родителях как о всемогущих и всеведущих и вырабатываем определенную модель взаимодействия с ними (разной степени психической уравновешенности, в зависимости от характера детско-родительских отношений), а затем мы взрослеем и по мере взросления осознаем, что родители несовершенны. В общем-то, никто не совершенен. И в глубине души мы испытываем сильное разочарование. Некая часть нашего сознания уже втянута в иерархию зависимости и подчинения, и вступать на зыбкую почву самостоятельности ей не хочется. Среди множества доводов, которые приводятся в пользу военной организации и других жестких иерархических структур, есть и отсутствие необходимости принимать самостоятельные решения. Оно дает ощущение спокойствия. И вот, согласно Фрейду, мы переносим на космос собственные эмоциональные установки. С тем, что это многое объясняет о религии, можно соглашаться или не соглашаться, но задуматься об этом, я считаю, полезно. Как писал Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых», «нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем поклониться».

А теперь я хотел бы затронуть смежную тему — воздействие молекул на эмоции и восприятие. Под молекулами я подразумеваю просто химические вещества — природного происхождения или синтезированные в лабораторных условиях. Всем нам, разумеется, известно, что эти молекулы влияют на поведение. Представителям любой части света доводилось пробовать вещества вроде этанола, под воздействием которых меняется и поведение, и мироощущение, и восприятие действительности. Мы знаем и о транквилизаторах, которые делают то же самое. А теперь рассмотрим некий конкретный пример — маниакально-депрессивный синдром. Это ужасная болезнь, человек попеременно впадает в две крайности, и мне сложно судить, какая хуже: в первой он погружается в пучину депрессивного отчаяния, во второй — пребывает в крайнем возбуждении, в котором возможным кажется все, вплоть до того, что многие страдающие этим синдромом склонны в маниакальной стадии воображать себя богом. И это, конечно, снижает дееспособность. Дееспособность снижается в обеих крайних фазах, а промежуток между ними довольно короток — как у маятника, который медленнее движется на подъеме и быстрее пролетает середину. Эта болезнь встречается в любой культуре, но до недавнего времени лекарства от нее не было. Однако лет двадцать–тридцать назад появилось вещество, которое значительно снижает маниакально-депрессивный синдром у многих пациентов, при условии тщательного расчета дозировки. Те, кто принимает это вещество в контролируемых дозах (многие из них), возвращаются к адекватному функционированию. Жизнь нормализуется, и для них это великое благо. Что это за вещество? Литий, в виде солей. Литий — это химический элемент, третий из простых веществ после водорода и гелия. Поразительно, что такое элементарное вещество способно оказать такое мощное воздействие на часть населения земли, причем не только на поведение. Если поговорить с бывшими больными, точнее со страдающими маниакально-депрессивным синдромом, контролирующими болезнь с помощью регулярного приема лития, вы услышите истории просто невероятных преображений.

Кто возьмется утверждать в свете таких событий, что существуют человеческие эмоции, которые — хотя бы когда-нибудь — не будут коренным образом переосмыслены в рамках молекулярной биологии и архитектуры нейронных сетей? И в нашем обществе, и в других мы найдем огромное множество веществ, часто значительно отличающихся по химическим характеристикам, но обладающих сильным воздействием на настроение, эмоции и поведение. Не только этанол, но и кофеин, псилоцибиновые грибы, амфетамины, тетрагидроканнабинол и другие каннабиноиды, диэтиламид лизергиновой кислоты, больше известный как ЛСД, барбитураты, хлорпромазин (торазин) … Список очень длинный.

Это наводит на определенные размышления: может быть, все человеческие эмоции в какой-то степени регулируются молекулами? Если введенная извне молекула способна менять поведение человека, может быть, и в самом организме найдется сравнимая молекула, воздействующая на поведение? В этой области намечаются заметные сдвиги — я говорю об энкефалинах и эндорфинах, белках, вырабатывающихся в мозге.

Роженицы во время схваток демонстрируют поразительную способность переносить боль, а ведь боль в процессе деторождения действительно зашкаливает. Однако в этом случае, как и во многих других травмирующих ситуациях, человеческий организм вырабатывает определенную молекулу, которая снижает нашу чувствительность к боли. У него есть на это веские и вполне понятные эволюционные причины. В коре головного мозга имеются особые рецепторы, с которыми связываются данные белки, и, как выясняется, опиаты, вводимые извне, обладают химическим сходством с определенным энкефалином, который вырабатывается в самом организме и участвует в подавлении боли. То есть очень похоже, что на каждую «внешнюю» молекулу, как-то воздействующую на человеческие эмоции, находится родственная «внутренняя» молекула, вырабатываемая естественным путем, и именно поэтому у нас в мозге имеются рецепторы, воспринимающие данную функциональную молекулярную группу.

А теперь позволю себе добавить конкретики и привести пример из личного опыта. Вот я прихожу к зубному врачу, и он делает мне укол адреналина. Это молекула. Молекула, вырабатываемая в организме, но ее можно создать и вне его. И каждый раз после укола во мне борются два противоположных желания — кинуться на врача с кулаками или сбежать. Желания в указанных обстоятельствах, думаю, вполне объяснимые. Но именно так действует адреналин — гормон эпинефрин — при любых обстоятельствах, даже при самых благоприятных. Эта реакция называется синдромом борьбы или бегства. Данная молекула вызывает у нас либо агрессию, либо трусливое желание пуститься наутек. Либо одно, либо другое. Примечательно, что две таких явно противоречивых эмоции вызывает одна и та же молекула. Тут имеется крайне интересный момент. В ваш кровоток ввели эту самую молекулу, и вы вдруг что-то испытываете. Это всего лишь воздействие молекулы. Совсем не обязательно ваши ощущения вызваны объективными внешними обстоятельствами. И для этого имеются вполне понятные основания. Вот наши далекие предки сталкиваются, скажем, со стаей гиен, не успев разобраться, что гиены с оскаленными клыками представляют опасность. Было бы слишком непродуктивно вынуждать наших предков останавливаться и пускаться в рассуждения: «Ага, передо мной звери с острыми зубами — похоже, меня могут загрызть. Звери приближаются. Кажется, имеет смысл уносить ноги». Бежать будет уже поздно.

В действительности достаточно одного взгляда на гиену, чтобы тут же выработалась молекула, вы спаслись бегством и уже там разбирались, что это было. Вот две популяции: одна вынуждена медленно размышлять над происходящим, у другой имеется быстрый отклик на воздействие адреналина. Со временем вторые оставляют многочисленное потомство, а первые — нет. И адреналин теперь вырабатывают все. Естественный отбор. Как это происходит, понять несложно. И таких молекул, разумеется, существует множество.

К ним относится, например, тестостерон, который начинает вырабатываться у мужчин в подростковом возрасте и провоцирует их, как нам всем известно, на самые разные странные поступки. Не буду утверждать, что в том самом возрасте меня эта участь миновала. Последствия бурления тестостерона я испытал на собственной шкуре. Можно, конечно, подумать, что наши далекие предки могли догадываться, насколько полезно продолжать род, оставлять потомство, и подходили к этому вопросу осмысленно. Но это очень сомнительно. Это требует усиленной умственной работы и мозговой деятельности, так что гораздо лучше просто заложить в мозг соответствующую программу, запускаемую данной молекулой, когда биологические часы отмерят нужный срок. Тогда появление привлекательной представительницы противоположного пола будет немедленно влечь за собой цепь соответствующих событий, и род продолжится.

И таких молекул у нас тоже еще много. У женщин есть эстроген и другие гормоны. Половых гормонов у каждого пола не по одному. По статистике, в списке главных предметов мечтаний взрослых людей любого возраста рейтинг секса очень высок, все остальное гораздо ниже. Понятно, что чем больше в общем и целом человек заинтересован в половых связях, тем больше потомства он имеет вероятность оставить, по крайней мере до изобретения средств контроля рождаемости, так что любому виду такой встроенный механизм дает преимущество при естественном отборе.

Если энкефалины, эндорфины и половые гормоны влияют на нашу половую деятельность, нет ли связи между гормонами и религией? Спонтанные мистические переживания у людей определенно возникают. Иногда вследствие депривации — как у постящихся монахов в пустыне. У сенсорной депривации множество способов вызвать подобные ощущения. Кроме того, они спонтанно возникают у представителей самых разных культур и всегда описываются на местном языке. Но при этом их могут вызывать и химические соединения. В 1950–1960-х гг. с подачи Олдоса Хаксли и других все дружно убедились, что мистические переживания провоцируются в том числе ЛСД и подобными веществами. Многие религиозные люди протестовали, поскольку им такой способ казался слишком легким и жульническим, то есть мистические переживания по этой логике положены лишь тем, кто занимается самоистязанием. Получить то же самое с помощью 500 микрограмм какой-то таблетки — чересчур просто.

Допустим, существует молекула, вызывающая мистические переживания — любого свойства. Как это получается? Мистические переживания возникают при каждом принятии молекулы, без осечек. Не следует ли из этого, что существует и натуральная молекула, вырабатываемая организмом, в чьи функции входит вызывать мистические переживания, хотя бы по случаю? Какой она может быть? Давайте ее как-нибудь назовем, поскольку пока ее никто не открыл, ну и, разумеется, реальное существование ее все-таки не гарантировано. Хорошее название «теофиллин», но тут нас уже опередили производители лекарства от астмы. А «теотоксин» звучит, наверное, слишком предубежденно. Так что пусть вещество, вызывающее у нас религиозные ощущения, зовется «теофорин».

Какими преимуществами для естественного отбора может обладать теофорин? Как он появился? Зачем он нужен? Для этого нужно задуматься о том, какова природа данных переживаний. У нее много разных особенностей. Но есть одна общая — сильное чувство благоговения и собственной ничтожности перед силой, намного превосходящей нас в могуществе. И, на мой взгляд, это очень похоже на молекулу иерархии доминирования или часть молекулярного комплекса, задача которого — встраивать нас в иерархическую систему, подготовить нас к той самой «беспрерывной и мучительной» заботе, о которой говорил Достоевский: «оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем поклониться».

Какая же в этом польза? В чем селективное преимущество? Хотя бы в том, что она может способствовать социальному конформизму, или, выражаясь более обтекаемо, обеспечивать социальную стабильность и нравственность. И это, конечно, одно из главных оправданий существования религии. Все космологические составляющие божества — это совершенно отдельный атрибут. Вспомните, как мы склоняем голову во время молитвы, — это поза подчинения, которую можно увидеть у многих других животных, демонстрирующих покорность альфа-самцу. Библия велит нам не смотреть Богу в лицо, иначе мы умрем на месте. У многих видов животных, включая наш собственный, подчиняющийся самец отводит глаза перед альфой. При дворе Людовика XIV перед шествующим королем бежал глашатай, предупреждая: «Avertez les yeux!» — «Опустите глаза! Не смотрите! Он идет!» И по сей день многих животных со склонностью к агрессивному доминированию можно спровоцировать, просто посмотрев в глаза.

Нет, я не утверждаю, что это относится ко всем составляющим религиозного опыта. Между религиозным опытом и официальной религией разница, на мой взгляд, такая же, как между, скажем, сексом по любви и сексом без любви. И разумеется, в обоих случаях человек добавляет к молекулярному рефлексу нечто глубокое и прекрасное. Возможно, эта аналогия покажется кому-то вульгарной или неприятной, тогда приношу извинения. Но если подходить к проблеме происхождения религии и религиозных переживаний с научной точки зрения, то необходимо задаться вопросом: «Какие существенные стороны религиозного опыта в этой гипотезе упущены?» — и отметить, что гипотеза эта, по крайней мере, может быть экспериментально подтверждена открытием теофорина, после чего, конечно, будет запущено множество контролируемых экспериментов для подробной и тщательной проверки.

Верно это объяснение или нет, исторически роль религий, бесспорно, заключалась в том, чтобы примирить верующих со своей участью. И даже сегодня вполне в порядке вещей доказывать, что не так важна истинность или ложность религиозной доктрины, как социальная стабильность, которую она обеспечивает. Людям, которые по не зависящим от них причинам обладают меньшим достатком или пользуются меньшим уважением в обществе, внушается во многих религиях, что «в земной жизни это неважно. Да, сейчас расклад у вас не самый благоприятный, но это все пустое и канет в мгновение ока. Главное — что будет в иной жизни, в следующей, а там вас ждет неподкупная вселенская справедливость. И все, кто несправедливо обогатился в этой жизни, будут сурово наказаны в следующей, а вы — простые смиренные работяги, не ропщущие на свою участь в этой жизни, — возвыситесь в иной».

Может, это правда. Но, как легко заметить, правящему классу такая доктрина должна быть очень выгодна. Она смягчает любые революционные настроения и даже умеренные всплески недовольства, а значит, чрезвычайно полезна. Для многих сообществ уже одного этого достаточно, чтобы поощрять смирение со своей земной участью, обеспеченное обещанием рая.

Многие религии выдвигают ряд условий — указаний, как себя вести, утверждая, что эти инструкции были спущены богом или богами. Например, первый свод законов вавилонского царя Хаммурапи во II в. до н.э. был получен от бога Мардука, по крайней мере так утверждал правитель. Поскольку сегодня поклоняющихся Мардуку насчитывается крайне мало, наверное, никто не оскорбится, если я скажу, что это выдумки и так называемая благочестивая фальсификация. Если бы Хаммурапи, даром что царь вавилонский, просто заявил: «Вот так всем, по моему разумению, надлежит поступать», эффект был бы совсем не такой сильный, как от заявления, что так поступать заповедал бог.

Я понимаю, что следующий шаг — утверждать, будто в том же положении находятся и другие, более известные сегодня законодатели, — может вызвать некоторое возмущение непочтительностью, но тем не менее я прошу вас о нем задуматься. Не логично ли, что в более древние времена, в более примитивной обстановке желающие навязать остальным определенный комплекс поведенческих догм так же провозглашали эти догмы полученными от бога или богов?

Говоря, что религиозная вера и традиционная мораль необходимы для функционирования общества, мы позволяем заподозрить в них орудия, с помощью которых власти держат в узде всех остальных.

И я хотел бы для большей конкретики переключиться на современный пример. Всем известно, что сейчас происходит в ЮАР в связи с политикой апартеида. Я же хочу привлечь ваше внимание к недавнему изобретению — документу Кайрос, от греческого имени собственного, означающего «момент истины». Документ был составлен христианами нескольких рас, протестующими против политики апартеида в ЮАР. И в контексте того, о чем мы говорили выше, я перескажу несколько абзацев, чтобы обрисовать общую картину. В документе говорится, что государственная теология в ЮАР почти целиком и полностью основана на представлении апостола Павла о государстве как о власти, «данной Богом» и требующей подчинения. Она руководствуется сентенцией «воздайте кесарю кесарево», не имеющей подробных объяснений, как именно это надлежит делать. Государственный строй ставит понятие закона и порядка выше любых других нравственных принципов. Далее в документе сказано, что в условиях сложившегося кризиса и особенно чрезвычайного положения «государственная теология» пытается вернуть организованную дискриминацию, эксплуатацию и гнет, взывая к сознательности граждан именем закона и порядка. И далее:

Этот Бог — идол. Такой же коварный, злобный и дурной, как те идолы, с которыми пришлось бороться пророкам народа Израилева <…> Перед нами Бог, который исторически занимает сторону белых поселенцев, изгоняет черных с их земли и отдает основную ее часть «избранному народу». <…> Это Бог слезоточивого газа, резиновых пуль, шамбоков, застенков и смертных приговоров. Это бог, возвеличивающий гордецов и унижающий сирых и убогих, это полная противоположность библейскому Богу.

Как редко случается религии — особенно официальной религии — возглавить противостояние гражданским властям, когда совершается чудовищная несправедливость. Как часто религиозная верхушка занимает безопасную позицию и предпочитает выжидать, разглагольствовать об иной жизни, о том, чтобы не спешить, или о том, что религия в таких делах не участвует. При этом как часто официальная религия выступает с догматическими заявлениями по вопросам науки, фактическим вопросам, в которых она отчаянно рискует попасть впросак и оказаться опровергнутой грядущими открытиями.

Эту идею прекрасно обобщил Пьер-Симон маркиз де Лаплас, один из великих ученых постньютоновской эры и сторонник Французской революции. В своем «Изложении системы мира» 1796 г. он пишет: «Пусть не будет близка нам опасная максима, что иногда полезно вводить в заблуждение, обманывать и порабощать человечество ради его же блага».

В этой лекции я попытался подробнее представить разные подходы — от химии мозга до стремления политической верхушки укрепить свою власть — к пониманию некоторых ключевых сторон религиозной веры. Из этого отнюдь не следует, что у религии нет никакой функции — или нет никакой полезной функции. Религия способна без всяких мистических уловок обеспечивать этические стандарты для взрослых, истории для детей, социальную организацию для юношества, церемонии и обряды, историю, литературу, музыку, утешение в горе, преемственность поколений и веру в будущее. Но есть много такого, чего она обеспечить не может.

Закончить я хотел бы цитатой из «Скептических эссе» (Skeptical Essays) Бертрана Рассела, опубликованных в 1928 г. Предупреждаю заранее: она в ироничном ключе.

Я хотел бы представить благосклонному вниманию читателя доктрину, которая может, боюсь, показаться крайне парадоксальной и противоречивой. Доктрина такова: не следует верить предположению, у которого нет никаких оснований считаться верным. Я, конечно, признаю, что в случае массового распространения этот взгляд полностью изменит нашу общественную жизнь и политический строй. А поскольку сейчас они безупречны, это довод не в его пользу.