– Кисусь, я не позволю пасть Белому городу и погибнуть нашему народу!

Вы бы знали, как меня достали умники, которые считают, что моя джинсовка – это объект для шуток, и специально неправильно читают.

«Кисусь?! Что за хрень?!» – любят они глумиться вслух. Дело в том, что в этой части города есть неписаное правило: нельзя относиться к чему-либо с трепетом, даже если это шедевр кинематографа. Местные бегают за цыпочками, трещат обо всякой фигне и, само собой, ходят в черных толстовках с капюшоном поверх белой рубашки XXXL. Никакое другое поведение здесь не понимают.

Но в этом голосе я не слышу глума. Он как будто говорит всерьез. Не так веско, как сын Теодвина, конечно, но все-таки. Прежде чем обернуться к собеседнику, я даю себе команду собраться: на случай, если вновь придется защищать Питера Джексона и его оскароносную трилогию.

– Клянусь. Написано «клянусь». Но все еще отдает дрянным пафосом.

Дик Трикл? Его только не хватало. Костлявый старик сидит прямо на голой земле. Никогда раньше не видел его отдельно от кассы, но, оказывается, его старая задница продолжается ногами и ступнями, как у всех. Вот только ноги у него кривые, а обувь на специальной платформе, с каким-то особым каблуком. Но его увечье не вызывает ни капли сочувствия, он по-прежнему смотрит волком, как будто я нассал в его пилюли.

Ого. Оказывается, он не смолит. Я-то всегда представлял его заядлым курягой: уж очень рьяно этот типок охранял сигареты. Но сейчас он грыз своей вставной челюстью сельдерей. При себе у него был термос, а в нем – что-то вроде смузи, только не нормального, с фруктами и молоком, а из каких-то отвратных овощей.

Может, в магазине просто освещение такое, но вне его старик не выглядит таким уж больным и убогим. Жуя сельдерей, он кивает на мою джинсовку.

– Это что, лозунг какой-то банды малолеток?

Вот видите. Я же говорил. Теперь вдвойне жалею, что не надел маску Барака Обамы. В ней-то этот дебил точно не стал бы до меня докапываться. Мое терпение – на исходе, я хватаю пакеты с химией и потихоньку отсюда намыливаюсь восвояси, но он меня стопорит:

– Я задал тебе вопрос, щенок.

Я разворачиваюсь и обрушиваюсь на него всей своей мощью.

Он сосет свой овощной смузи так, словно у него в запасе все время мира. Он что, не знает, какой сегодня день? Он что, не смотрел на часы? На Желтой улице творится что-то невероятное, а он именно здесь и сейчас решает надо мной поиздеваться?

Я бросаю сумки, пафосно к нему подхожу и говорю:

– Я сам себе хозяин, дедуля. Хочешь поиграть? Ну давай посмотрим, что ты умеешь.

Солнце светит ему прямо в лицо, и я пересчитать могу все эти глубокие морщины, напоминающие кору старого дуба. Возможно, дед сидел на этом тротуаре еще до моего рождения и, что бы ни случилось со мной сегодня ночью, все так же будет здесь сидеть. Так бывает. Бейдж с именем тоже уже старый, на нем просматриваются другие имена, так что, подозреваю, менеджер с козлиной бородкой не просидит тут долго. Хотя это не имеет вообще никакого значения. «Уолгрин» обанкротится, сгорит дотла, да вообще плевать, а этот динозавр переживет всех нас, дураков, и съест весь сельдерей во всех мирах, как кроль из «Обитателей холмов».

– Говоришь как дебил из нынешних детских мультиков, – елозит мне по ушам дед. – Не понимаю ни слова из-за каши у тебя во рту.

– Да просто ты ослеп и оглох, – отвечаю я.

– Так зачем ты что-то записываешь на куртке? У тебя что, с памятью тоже проблемы – не только с речью?

Ну е-мое.

Я начинаю ходить кругами и разминать ладони, чтобы выпустить пар и не сорваться на старика.

– Дед, откуда столько претензий? Ты докапываешься до меня каждый раз, когда я к вам захожу.

– Что у тебя на руках? – не унимается он. – Кровь?

– Не твое дело, дед!

– Господи, сынок, у тебя руки в крови.

– Я, блин, тебе не сын, хренов ты туалетный утенок!

– Боже милостивый, руки в крови… – продолжает он бухтеть.

– Ну так продай мне салфеточки! – ору я. – Делов-то, сукин ты сын!

Двое черных ребят проходят мимо, направляясь в «Уолгрин», и замечают Дика Трикла, но вместо того, чтобы обойти старого пня стороной, улыбаются и чешут прямо к нему. Парень – крутой, породистый. Если у Даг отец – это Джордж Клуни, то у этого – наверное, Идрис Эльба. Он привечает Трикла и спрашивает, как у старика дела, а потом девчонка при нем, с виду вылитая Рианна, наклоняется и прижимается своими прелестными красными губками прямо к пожухшей щеке Дика Трикла. Откуда, черт возьми, эти ребята знают этого сурового старого бронтозавра? Они говорят что-то вроде: «Увидимся в воскресенье», а Дик Трикл хихикает, мол, ясен пень, что увидимся, и я просто остаюсь стоять там в одиночестве, сходя с ума, пока Дик Трикл делает глоток смузи и вспоминает-таки, что я здесь тоже стою. Он глубоко вздыхает и проводит костлявой рукой по лицу, словно пытается разгладить морщины, появившиеся за шестьдесят пять миллионов лет.

– Ты спросил, откуда столько претензий. Так я отвечу. Шпану вроде тебя я вижу каждый божий день. Тут, у себя в магазине. И даже при церкви, куда на службы хожу. И смотреть на вас больно. Такая трата молодости, энергии и духа. Епископ проповедует, что во всем виноваты именно мы, прихожане. Мы позволили нашим детям убежать слишком далеко от правильных вещей, и теперь они не вернутся. Даже слушать, как мы, старшие, разговариваем, стало оскорблением для молодежи. Я не спорю с епископом по этому поводу. Но в одном мы с ним расходимся во мнениях. Основная ответственность, молодой человек, лежит на вас. А не на нас.

– Так ты мне салфеточки продашь или как? – вяло вякаю я, перебивая.

Дик Трикл достает из пластикового пакета вторую палочку сельдерея. Блин, я бы хотел, чтобы он курил, тогда я смог бы подать ему огоньку. Тут с каждой секундой становится все холоднее, и у меня стучат зубы. Но этот старый скелет, кривоногий, с худыми руками, стоит ровно, как солдат. В нем ни одна кость не дрожит.

– Молодежная преступность – это старая тема, сынок. В свое время я не отличался от других. Вот мой совет этим октябрьским вечером. Вот мой совет тебе, но ты его, конечно, проигнорируешь. Ты должен привести себя в порядок перед Господом. Вот он, единственный способ свернуть с кривой дорожки.

– О каких дорожках речь, паскуда? Думаешь, я когда-нибудь тоже возьму бейджик и стану на тебя вкалывать, как тот мудак с козлиной бородой? Ежели так, тупее тебя робокопов в Детройте еще не делали! Посмотри на все те великие дела, учиненные Господом во славу твоей благочестивой задницы. Наказываешь бедных детей за то, что они взяли лишнюю конфету? Камеры видеонаблюдения снимают Робби, чтобы он не мог взять то, что ему нужно для нормальной жизни? Это и есть твоя жизнь? Черт возьми, нет. Господь до сих пор не подставил сковородку под твою сморщенную жопу, так какого же хрена он все время подсовывает ее под меня?

– Ты снова говоришь как персонаж из мультика. Я, без шуток, понять тебя не могу. Ты придумал язык, на котором никто не общается, а потом дивишься, почему никто не говорит с тобой уважительно. Но в одном, смотрю, мы с тобой сходимся. Прошло время, и я примирился с Господом, но я знаю множество людей, у кого этот фокус не прошел. Я вижу их каждый день. Молодые люди в инвалидных колясках. Старики с одним легким, больными артериями или с раком языка, спускающие зарплату на сигареты.

– Оставь своего Господа при себе, хорошо? И весь этот славный треп про молодежную преступность и спасение души. Я не бандит.

– Если это не бандитский лозунг у тебя на куртке… ну что ж, извиняй. Я не разобрал. Звучит вполне героически… город, спасение. Нельзя спасовать. Такое мог бы и епископ сказать. – Дик Трикл пожимает плечами, и его доисторическое лицо становится еще темнее, потому что солнце прячется за дома. – Это звучит героически. Похоже на слова героя. Ты поэтому носишь их на спине?

На секунду это заставляет меня задуматься. А что, если этот старый хрыч прав? Что, если единственная причина – привить себе немного сил добра, взяв за основу «Властелина колец»? Черт, если даже черная шпана уважает деда, значит, он – реально достойный тип. Ему не нужна маска Барака Обамы. У него большая семья, он пьет овощную кашу, чтобы еще хоть немного на этом свете протянуть и не огорчать близких… а у меня что есть? Вообще есть хоть что-то? Ну, «Властелин Колец», конечно…

Но я ничего не могу с собой поделать и говорю:

– Я не могу понять твой стариковский мультяшный язык из-за этих мерзких вставных челюстей, робокоп. Ты не продаешь мне салфеточки, так что хрен с тобой, калоша старая! Драть тебя и кобылу, прискакавшую с тобой!

Вот что я сказал.

Но, по правде говоря, я не был так зол внутри, как на словах.