Пирло не любит больницы. Как клиенты они утомительны. А если приходится навещать в больнице кого-нибудь из знакомых — ещё хуже.

— Рад тебя видеть, ахи, — говорит старший брат. — Заходи.

— Ты выглядишь лучше, чем я ожидал, — отвечает Пирло.

И говорит искренне. Махмед ещё немного бледен, особенно вокруг носа. В остальном кажется почти поправившимся.

— Послезавтра хотят выписать, — говорит он.

— Хорошо. Хотя на свободе у тебя, вероятно, будет не слишком много времени, чтобы беречь себя.

— Наам. Знаю.

— Ахмид приходил?

— Да.

— Рассказал, что произошло у Яссира?

— Не всё, но достаточно.

Пирло кивает.

— И что теперь? Что ты собираешься делать?

Махмед проводит рукой по бороде. Даже в больнице она аккуратно подстрижена. Есть вещи, в которых нельзя позволять себе небрежность.

Никогда.

— Хотел бы я не придумывать эту идиотскую затею, брат.

Пирло снова кивает. Он так и предполагал. Лучше от этого, конечно, не становится.

Махмед продолжает:

— Может, ты и способен представить, какой это стресс — всё время работать только на старика. Что с тобой происходит, когда ты видишь, как другие тем временем гребут деньги, а сам сидишь над заявлениями и бланками. Сын Араба. Другие разъезжают на по-настоящему крутых машинах и играют по-крупному. Разве это жизнь, брат? Не мужское это дело.

Он медлит, делает паузу и глубоко вдыхает.

— Когда умер наш отец, Аллах ярхамо, да помилует его Бог…

— Да помилует его Бог, — бормочет Пирло.

— Когда он так внезапно умер, мы остались втроём: Ахмид, я и бланки. А всё продолжилось как прежде. Мы стали новыми Арабами. Я стал новым Арабом. Представляешь? Я этого не хотел, брат. Никогда не хотел — ни раньше, ни тем более потом. Поэтому мы решили воспользоваться возможностью. Хотели всё изменить. Подняться наверх.

— Ни с кем не посоветовавшись.

Махмед трогает мочку уха. То, что сейчас придётся сказать, ему неприятно.

— Конечно, это было глупо. Особенно теперь, задним числом. Что тут говорить? Мы ослепли от жадности. Захотели слишком многого. Получили наводку и решили, что обязаны ею воспользоваться. Нанести удар.

Он качает головой.

— Господи, брат, я даже считал себя умным, потому что убедил Ахмида согласиться, чтобы оружие было у меня.

Махмед смеётся и тут же морщится от боли в ране.

Пирло смотрит на него — старшую, более толстую и сейчас немного более бледную версию самого себя.

Он любит Махмеда. Всегда любил.

Конечно, в детстве старший брат без конца его колотил. Но Пирло всегда казалось, что Махмед делал это лишь потому, что так было принято. В нём не было той злобы и безудержной жестокости, которыми отличался Ахмид.

Пирло спокойно говорит:

— Не хочу на тебя давить, брат, но на свободе остался ещё один из нас, у которого есть все шансы в ближайшее время снова натворить дел. Поэтому прости за прямой вопрос: что ты собираешься делать?

Махмед чешет толстый живот.

— Нужно как-нибудь добиться, чтобы они нас простили. Проще всего, конечно, снова отобрать кокаин у албанцев и отдать хорватам. Или тому безумцу, которому он на самом деле принадлежит.

— Думаешь, это так просто?

Махмед долго смотрит на него.

— А я всегда считал тебя самым умным в нашей семье.

Пирло откашливается.

— Тогда что?

— Придётся где-нибудь достать деньги.

— Понятно.

— Да. Нам нужно сто пятьдесят тысяч евро.

— Немало, — говорит Пирло.

— Верно.

— Ещё как, — бормочет он и снова спрашивает себя, насколько же он наивен.

Или насколько глуп.

Так будет точнее.

Поэтому Пирло искренне удивляется, когда Махмед спрашивает:

— Сколько у тебя есть?

— Шу? Что?

— Денег, брат. Сколько у тебя денег?

Пирло пытается собраться.

— В каком смысле? Денег, которые я должен отдать тебе?

— Денег, которые ты отдашь семье. Которые должен семье.

Махмед улыбается. Добродушный медведь-ворчун, который при необходимости способен стать совсем другим.

Пирло знает это слишком хорошо.

Ещё он знает, что возражения сейчас не помогут, а только испортят обстановку. И что в конце концов он всё равно проиграет.

Так или иначе.

— Так сколько, брат? — спрашивает Махмед.

— Не знаю, — отвечает Пирло.

Что ему говорить? За последние годы у Омзена кое-что накопилось. Но по-настоящему большие деньги появились бы только после вступления в партнёры. К тому же образ жизни звёздного адвоката поглощает гораздо больше, чем можно представить.

Костюмы. Туфли. Интрижки.

Порой он и сам удивляется.

Пирло замечает, что начинает нервничать. Махмед не сводит с него глаз. Нужно что-нибудь сказать.

— Может быть, пятьдесят тысяч.

Махмед смеётся. На этот раз даже не хватается за бок.

— Пятьдесят тысяч? После стольких лет у Омзена?

— Что сказать, брат? Женщины.

— Да на каких женщин ты столько тратишь? — смеётся Махмед. — А теперь не морочь мне голову. Сколько у тебя денег?

Пирло пожимает плечами.

— Семьдесят пять тысяч. Больше нет.

Это даже более или менее правда. Махмед, кажется, тоже это чувствует. Принимает к сведению.

В ужасе, но всё же.

— А новое дело? Та защита, о которой пишет POST? Сколько она принесёт?

Пирло снова пожимает плечами.

— Не знаю.

Он и сам удивлён, но это правда. С матерью Марле́не фон Шпет он говорил только о поручении, но не о гонораре. А потом просто начал работать.

Софи пока платить не приходилось, а когда придётся, он, вероятно, заплатит из собственных денег.

Во всяком случае, ему так кажется.

Пирло вспоминает слова Арланда: слишком глуп для жизни. Возможно, в них и правда что-то есть.

Махмед словно угадывает его мысли.

— Ты настоящий мечтатель, брат.

Он придаёт голосу мягкость.

— Всегда им был.

Затем мягкость исчезает.

— А теперь выясни, сколько можно получить за это дело.

— Сколько ещё не хватает? — спрашивает Пирло.

Если уж быть наивным, то до конца.

— Пока — всей остальной суммы, — отвечает Махмед. — Но к следующей нашей встрече, уверен, положение уже изменится.

Отправить