Азимут

Харпер

Я вхожу в «Кофе с того света» с сумкой, перекинутой через плечо, и внимательно осматриваю маленькую кофейню в поисках чего-нибудь необычного.

На месте, как обычно, три Роберта – Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе куда больше времени, чем на работе, где они засыпают ямы и выбоины на дорогах, появляющиеся каждую весну. За стойкой все лето на полную ставку работает Мэдисон, старательная и тихая бариста, еще подросток. Еще один сотрудник, на год ее старше, – Алекс, тот еще пофигист; его лоб полностью закрыт пышной шевелюрой. Мэдисон по уши в него влюблена, и, несмотря на все мои попытки подстроить так, чтобы они выходили на смены в одно время, в моменты, когда владелец кофейни занят другим своим рестораном, свести их у меня никак не получается. Я встаю в очередь и стараюсь скрыть свое раздражение. Не сомневаюсь: единственное, что мешает этим двоим быть вместе, – поразительная невнимательность Алекса. В последний раз окинув взглядом посетителей, я подхожу к стойке.

– Что тебе приготовить, Харпер? – спрашивает Мэдисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой. Она тут же берет бумажный стаканчик навынос – знает, что я закажу американо, – и сразу добавляет его в чек.

– Мне как обычно, пожалуйста, – отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. И морщусь, когда кончики пальцев не нащупывают его. – Черт! Забыла кошелек.

– Не волнуйся, в следующий раз рассчитаемся.

– Нет-нет, у меня наверняка где-то тут завалялись наличные. – Я вытаскиваю из сумки завернутую в фольгу голень Брайса и перебираю оставшееся содержимое, пока не нахожу десятидолларовую купюру. Протягиваю банкноту через стойку, попутно извиняясь.

Мэдисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а мой взгляд скользит по пирожным, тортам и пончикам с глазурью. Я заслужила маленькое вознаграждение за такое напряженное утро. Охотиться за мужчиной, убивать его и рубить на куски – нелегкая работа, особенно если ты еще не обедал. Может, взять булочку с корицей…

– Что-нибудь посоветуешь? – раздается позади меня мужской голос.

Бархатный. Сладковатый. С едва слышным теплым южным акцентом. В его тембре больше обаяния, чем во всей соблазнительной выпечке за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И голос, каким бы восхитительным он ни был, – ничто по сравнению с тем, как выглядит его обладатель.

Мужчина достаточно высокий, чтобы наша разница в росте казалась ощутимой, а это непросто – во мне почти метр восемьдесят. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит даже неприлично. Незнакомец очень даже в курсе своей привлекательности. Я понимаю это по хитрой ухмылке, по тому, как один уголок его губ поднимается, обнажая безупречные зубы. Он излучает обаяние и уверенность. Когда его рука опускается обратно, укладка остается идеальной, словно он физически не может выглядеть хоть сколько-нибудь неряшливо, даже если волосы растрепаны. Особенно когда растрепаны. Пряди теплого каштанового цвета, падающие на скулы, отливают медовыми бликами – такой оттенок может появиться, только если проводишь много времени на солнце. Он невероятно притягателен. И чертовски… опасен.

Я сглатываю, пытаясь собраться, и тут взгляд незнакомца опускается на мою шею, а зеленые искры в глазах вспыхивают сдержанным весельем. Необычный коричневый отблеск в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.

– Ну, все зависит от того, что тебе больше нравится. – Я стараюсь говорить невозмутимо. – Сладкое или соленое?

Его улыбка становится шире, совсем немного – ровно настолько, чтобы на загорелых, покрытых мелкими веснушками щеках появились две ямочки.

– Сложно сказать. А что ты взяла? – спрашивает парень. Сначала я не понимаю, о чем он, пока незнакомец не кивает на обернутую фольгой кость, которую я сжимаю в руке. – Что это у тебя?

– Эм-м… – тяну я и, клянусь, успеваю лишь моргнуть, но этот краткий миг кажется невероятно долгим, пока мозг лихорадочно перебирает все пункты меню, которое я знаю наизусть, и останавливается на единственном слове, кажущемся хотя бы немного подходящим. – Мясо.

– Мясо?

– Фрикадельки! – выкрикиваю я, и парень удивленно склоняет голову. Горло сжимается так, что не вздохнуть. – Мясные… фрикадельки. В смысле… сэндвич. Сэндвич с фрикадельками. Длинный такой. Типа того.

И он, и я одновременно опускаем глаза на фольгу, которую я все еще держу в руке. Кулек, может быть, сантиметров десять в длину, да и в ширину небольшой. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержаться, и мое смущение становится очевидным. Хотя он вежливо улыбается, в этой улыбке есть что-то снисходительное.

– Пожалуй, я попробую что-нибудь другое, – говорит он.

– Может, индейку? – предлагаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через стеклянную витрину клиенту передо мной.

Сэндвич выглядит просто огромным – непонятно, как оберточная бумага держится. Он раза в три больше того свертка, который я прячу за сумкой у бедра. Какого черта я соврала? А что оставалось делать? Нельзя же сказать: «Это просто раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же… Можно же было придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот парень. И его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкими коричневыми крапинками, которые будто танцуют, когда ему смешно. Вот, например, как сейчас.

Теперь он улыбается немного задорно.

– Значит, сэндвич с фрикадельками брать не стоит. Понял.

Я фыркаю. В прямом смысле.

А потом умираю. Не буквально, конечно, но мне очень этого хочется.

Парень усмехается, словно я издала не визгливый поросячий звук, а нечто очень милое. Я отворачиваюсь, чтобы сунуть сдачу в баночку для чаевых, а кость Брайса – обратно в сумку. Клянусь, кожа у меня просто горит. По спине катится пот, от которого хочется почесаться. Когда я снова встречаю его взгляд, незнакомец ухмыляется. Слегка откидывается назад. Изучает мое лицо, а в глазах сияет тепло.

– Какой напиток посоветуешь? Если я возьму сэндвич не с фрикадельками, – говорит он, приближаясь ко мне и разглядывая меловую доску над стойкой.

– Ну, чтобы унизиться окончательно, наверное, надо посоветовать тебе коктейль со взбитыми сливками и трубочкой. Длинной такой…

Парень покусывает губу, сдерживая улыбку, и смотрит на меня через плечо.

– Длинная трубочка, сливки… В твоем духе. Молодец.

– Хоть в чем-то я последовательна.

Мэдисон тянется через стеклянную стойку, чтобы передать мне кофе. Я беру стаканчик и поглядываю на незнакомца. Он следит за движением моей руки, брови у него нахмурены, а улыбка тает, словно он чувствует, что этот момент вот-вот закончится. Может, он ощущает ту же тяжесть в груди, что и я, потому что не хочет, чтобы ниточка между нами оборвалась.

Я должна развернуться и уйти. Убраться отсюда. Забыть про этого туриста. Мне вообще не следовало флиртовать с каким-то случайным мужчиной, который, вероятно, здесь всего на несколько дней. Тем более получилось так себе. Это вообще не в моих правилах, хоть мне иногда и хочется близости, к которой я, не факт, что готова. Мне надо уйти. Пройти дальше, мимо маяка, туда, где так здорово стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть искромсанную кость Брайса с обрыва, и тогда останки скроются под толщей воды, и никто их больше не увидит. Махоуни станет просто еще одним воспоминанием, поглощенным черными волнами.

Однако я не успеваю уговорить себя и сдвинуться с места, потому что его рука уже лежит на моем рукаве. Такое легкое прикосновение. Лишь намек на тепло, почти невесомый жест. И, при всей его простоте, от этого прикосновения по телу будто пробегает ток. Из-за него перехватывает дыхание. Пульс учащается, в животе разгорается пламя, а все мысли улетучиваются, оставляя сознание совершенно пустым. Всего мгновение назад я цеплялась за любые доводы, чтобы уйти. А теперь… их просто нет.

– Я бы спросил, можно ли угостить тебя кофе, но, похоже, ты уже сама справилась. – Он кивком указывает на стаканчик в моей руке. Та насмешливая искорка снова вспыхивает в его глазах. – Но, если ты не против съесть свои… фрикадельки не одна, то я с радостью составлю тебе компанию.

Щеки заливает жар. Кажется, его глаза горят еще ярче. Я должна сказать «нет». Знаю, что должна. Но вместо этого говорю:

– Хорошо.

– Хорошо. – Его взгляд задерживается на мне, словно ему нужно убедиться, что я останусь, а затем он убирает руку и поворачивается к Мэдисон: – Мне, пожалуйста, сэндвич с индейкой и молочный коктейль. С собой.

Губы сами собой растягиваются в улыбку, и я качаю головой. А когда поднимаю взгляд на своего спутника, то вижу на его лице точно такое же выражение.

Его внимание пьянит. Я и забыла, как это весело – немного расслабиться. Внезапно ловлю себя на желании сказать что-нибудь остроумное или милое. Поддеть его, например. Что-то вроде: «Индейка со сливками? Пахнет неприятностями». Господи, какая ерунда! Похоже, из моей головы улетучились все здравые мысли.

Может, просто улыбнуться ему какой-нибудь особенной улыбкой? Поймать его зеленые глаза и не отпускать, пока он следит, как я убираю прядь волос за ухо?

Я думала, что давно разучилась флиртовать с мужчинами. Похоронила это умение много лет назад. Хоть мне и почти двадцать девять, я была уверена, что отточила эти навыки когда-то давно, в другой жизни. Мне казалось, они умерли в тот же день, что и я.

Следующий посетитель из очереди протискивается между нами, чтобы сделать заказ, разрывая гудящее, потустороннее напряжение в воздухе. Мой новый знакомый перемещается к стойке выдачи, куда Мэдисон относит его заказ, и хотя я отхожу от него к небольшому столику у стены, чтобы добавить в кофе сливки и сахар, все равно чувствую, что он наблюдает за мной. Однако, когда я добавляю в кофе все необходимое, возвращаться не спешу.

Делаю вид, что наблюдаю за окружающими, которые болтают о выбоинах на дорогах, кораблекрушениях и городских сплетнях, или о музеях, турах с привидениями и спектаклях в местном театре. Но на самом деле я украдкой поглядываю на парня. И замечаю детали, потому что приучила себя к этому. Например, изъяны на его походных ботинках – кожа потерта, на подошвах – тонкий слой засохшей грязи, словно бо2льшую часть времени он проводит на ногах. Отмечаю, что в его прическе есть как темные, так и более светлые пряди. Вижу татуировку в виде уробороса, оплетающую одно предплечье. Шрам, повторяющий изгиб его локтя и исчезающий под подвернутым рукавом. Замечаю, как он наклоняет голову из стороны в сторону, будто пытается прогнать напряжение, засевшее глубоко в жилах. Особенно бросается в глаза, как турист окидывает других посетителей холодным взглядом, каким обычно смотрят врачи, но его внимание всегда возвращается ко мне. И каждый раз, когда это происходит, он улыбается. Парень кажется наблюдательным, но отстраненным. Как будто его обаяние – это неиссякаемый источник, к которому он может обращаться, когда захочет. А все остальное время турист абсолютно равнодушен, будто этот источник внутри него замерзает. Незнакомец явно скрывает что-то от окружающих.

Наверное, мне должно быть жутковато. Только вот его поведение лишь усиливает возникшее напряжение и манит сильнее.

Когда парень забирает свой сэндвич и напиток, то присоединяется ко мне. Окинув взглядом маленькое кафе, он смотрит на меня так, что между его бровей залегает легкая морщинка.

– Здесь многовато народу. Сесть негде.

Я пожимаю плечами, хотя этот беспечный жест кажется наигранным.

– «Кофе с того света» всегда битком, хотя туристический сезон только начался. Но, если хочешь, мы можем прогуляться.

Сама не понимаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Едва успеваю одернуть себя, чтобы не предложить ему посмотреть центр города. Я уже не та девчонка, что легко сходится с незнакомцами. Раньше так и было. А потом, в один прекрасный, ничем не примечательный августовский день, мне пришлось заплатить за свою беспечность слишком большую цену.

Однако в этом мужчине есть что-то совсем другое. Он не похож на остальных туристов, проезжающих через Гиблый Мыс, – людей, на которых я обращаю внимание ровно настолько, чтобы оценить, не угрожают ли они моему городу. В нем есть что-то почти знакомое. Может, в том, как он отстранен от суеты в кафе, в последний раз оценивающе оглядывая помещение. Может, в том, как он изучает место, словно ищет угрозу, – почему-то это успокаивает. Или в том, как лицо незнакомца проясняется, когда внимание возвращается ко мне и он улыбается.

– Не откажусь, – говорит он, и на мгновение, на один удар сердца, мир вокруг нас исчезает.

Я прочищаю горло и едва заметно киваю. Затем поворачиваюсь и направляюсь к двери, но он протягивает вперед руку и галантно толкает дверь прежде, чем это успеваю сделать я. В груди нарастает трепетное волнение, которое невозможно унять.

– Что вообще приводит людей в город типа Гиблого Мыса? Это что-то из серии «приехал из-за названия, остался из-за фрикаделек»? – спрашивает он и откусывает сэндвич, пока мы неспешно идем по улице к симпатичному центру города, заполненному маленькими магазинчиками и колоритными ресторанами.

Я решаюсь взглянуть на него и встречаю насмешливую ухмылку. Она, ожидаемо, притягательная, но я все равно чувствую, что не готова к тому, как нечто подобное на меня подействует.

– Фрикадельки – это наш козырь, да. Отборные фрикадельки – только на Гиблом Мысе! – Я прячу улыбку за кофейной крышечкой и делаю глоток.

– Почему не ешь?

– Хочу приберечь на потом, – говорю я, похлопывая по сумке, где спрятана завернутая в фольгу кость. Я ненадолго встречаюсь с ним глазами, надеясь, что моя улыбка выглядит менее напряженной, чем ощущается. – А что привело на Гиблый Мыс тебя? Отборные фрикадельки?

– Если честно, нет. Думаю, я здесь только ради взбитых сливок, – заявляет он, и я фыркаю, чувствуя исходящее от него ошеломляющее тепло. – Я приехал в отпуск.

– Никогда бы не догадалась.

– Что меня выдало?

Я пожимаю плечами:

– Всех в городе я знаю в лицо. А вот твое мне незнакомо.

– И сколько же здесь жителей?

– Четыре тысячи двести десять.

– И ты знаешь каждого?

Я поднимаю взгляд и вижу, что он, прищурившись, пристально изучает меня. От прежнего тепла не осталось и следа, его сменила тихая настороженность.

– Да. Правда знаю.

– Родилась и выросла здесь?

– Нет, – отвечаю я, помахав рукой Дайан Монтгомери, владелице магазинчика «Звездный свет». Она машет в ответ и заходит внутрь. – Наверное, у меня просто было достаточно времени и желания познакомиться со всеми.

Я снова пожимаю плечами и смотрю на своего спутника. Между бровей залегла небольшая морщинка, хотя, кажется, он больше ни в чем меня не подозревает.

– А ты? Что привело тебя сюда, именно в это место?

– Просто люблю наблюдать за птицами.

Я замираю и смотрю на него, нахмурив лоб.

– Наблюдать за птицами?

В глазах мелькают игривые искорки – похоже, ему понравилось, что я в это не поверила.

– Да, ты же услышала, Фрикаделька.

– Только посмей назвать меня так еще раз! Оболью тебя кофе, – вырывается у меня вслед за стоном. Он улыбается, не восприняв мою угрозу всерьез, и делает еще глоток коктейля. – И за какими птицами ты наблюдаешь?

Парень пожимает плечами. В его все еще насмешливом взгляде проскальзывает что-то темное – точь-в-точь как отсвет на лезвии ножа. И я понимаю: его наблюдение за птицами смахивает на охоту, на азартную погоню за чем-то неуловимым в глухих, безлюдных лесах. Где-то в глубине сознания звенит тревожный колокольчик, но его лицо вновь становится безмятежным, и я отгоняю от себя параноидальные мысли.

– За всеми, наверное. Белоголовые орланы, скопы. Но я не привередлив. Меня интересуют все птицы, от соколов до скворцов.

Мы замедляем шаг и останавливаемся перед витриной одного из самых странных магазинов Гиблого Мыса. От волнения перехватывает дыхание, пока я обдумываю, что сказать. Не помню, когда в последний раз чувствовала нечто подобное. Желание. Влечение. Я не хочу задавать следующий вопрос. Но отчаянно желаю знать ответ.

– Один приехал?

Голос у меня слишком тихий, поэтому парень не слышит этих слов и вместо ответа задает свой вопрос:

– «Смастери труп»? Серьезно?

Я прочищаю горло, пытаясь отогнать ощущение, что сжимаюсь в комок из-за неловкости.

– Ага, – говорю я тоном, слишком легким и беззаботным, хотя внутри мне жутко некомфортно. – Открылся в этом году. Знаешь, есть же всякие наборы «Собери мишку» и все такое. Только… не совсем.

Я показываю на один из стендов – ряд искусственных рук на разных стадиях разложения: одни сжимают шелковые цветы, у других – пластиковое оружие, третьи застыли в немых жестах. В отражении витрины я неожиданно ловлю взгляд своего спутника – его призрачный образ накладывается на части тел по ту сторону стекла.

– Это для «Гонок насмерть» – мы устраиваем их на ежегодном фестивале. В гоночную машинку обычно сажают манекен – и важно, чтобы он выглядел натурально, иначе дополнительных очков не получишь. Пронестись по трассе быстрее всех – это одно, но иногда именно то, какой у тебя второй пилот, решает исход гонки, понимаешь? И проще смастерить его на месте, чем везти с собой в чемодане части тел, хоть и фальшивые… наверное.

– Хм. Гениальная бизнес-идея, в некотором роде, – говорит мой новый друг.

Владелец магазина Генри машет нам фальшивой рукой, пока посетители раскрашивают разные части тел поддельной кровью. Хотя по витрине разбросаны реалистичные внутренности, глазные яблоки и отрубленные конечности, моего спутника, кажется, ничуть не смущает эта довольно жуткая сцена. Он доедает сэндвич, разглядывая части тел, и удовлетворенно кивает.

– Мне нравится, – наконец заявляет он, и я не уверена, что он имеет в виду – сэндвич, магазин или и то и другое.

– Да, это круто. «Гиблое» дело, – отвечаю я, показывая пальцами кавычки. В последний раз помахав Генри, мы разворачиваемся и продолжаем путь.

– Так и есть, – говорит он. – И, кстати, да.

Я поднимаю на него взгляд. Выражение лица у меня недоуменное, а турист будто этого и ждет – в глазах, поймавших солнечный отблеск, играют насмешливые зеленые искорки. При этом свете я наконец различаю в них вкрапления темно-коричневого – словно тень упала на зеленую листву. Смотрится мило.

– Да, я приехал один.

Щеки пылают. Румянец не спрячешь за кофейным стаканчиком, но я все равно пытаюсь – делаю глоток, не отрывая от него взгляда. Однако турист не спешит перевести тему и улыбается так, словно подловил меня на чем-то постыдном. Мне хочется отвернуться, но я все равно продолжаю смотреть.

Пока у меня не звонит телефон.

– Прости, сейчас. – Я роюсь в сумке, пытаясь не расстраиваться, что нас прервали. Достаю телефон – на экране высвечивается имя Артура – и, бросив на моего спутника виноватый взгляд, принимаю вызов. – Алло?

– Харпер?

– Да, слушаю.

– Ты где?

– В городе. Недалеко от «Кофе с того света».

– А где моя черная сумка?

Я останавливаюсь и чувствую, что парень тоже настороженно замер. Тогда я смотрю на него и беззаботно улыбаюсь, хотя вряд ли его так просто обмануть. Поскольку я в курсе, что лежит в знаменитой артуровской черной сумке, скрыть от незнакомца внезапно вспыхнувшую тревогу не получается.

– Ваша сумка?

– Именно так.

– Зачем же она вам?

– Мария Флорес сдает комнаты. И там остановились просто ужасные туристы! Вчера мужик оттуда разворачивался на моей подъездной дорожке и задел край газона. А сегодня позволил своей мерзкой собачке облегчиться среди розовых кустов и ничего не убрал. Никак не возьму в толк, зачем Мария превратила свой прекрасный дом в место, где можно снять дешевые комнатушки. Каждое лето к ней приезжают только ужасные, самодовольные болваны.

– Ладно… ну… нельзя же за такие проступки делать то… что вы планируете.

– Сегодня – можно. Так где моя черная сумка?

Надежды провести еще немного времени с загадочным незнакомцем быстро ускользают сквозь пальцы. Пусть я и спрятала сумку Артура с наркотиками, оружием и его драгоценным «Грим-нуаром» у себя в домике месяц назад – в том месте, куда он, уверена, не сунется, – все равно не исключаю, что он может запросто сесть в свой гольф-кар и нагрянуть ко мне с обыском. А следующей остановкой будет соседний дом: Артур проникнет туда, очаровав постояльцев лишь для того, чтобы убить их. Раньше это еще было приемлемо – когда люди действительно заслуживали своей участи и когда у старика была привычка получше запоминать, что он делает с телами. В последнее время его представления о том, какой проступок заслуживает смерти, сильно изменились.

Я вздыхаю и краем глаза смотрю на часы. Надеюсь, к тому времени, как я доберусь до особняка, он уже забудет о своем плане убить постояльцев Марии. Если нет, мне придется найти способ отвлечь Артура, пока эта мысль не испарится из его головы.

– Буду дома через двадцать минут и помогу вам ее найти, хорошо?

– Захвати чайный латте с двойной порцией эспрессо, на соевом молоке и с щепоткой корицы, ладно?

Я закатываю глаза.

– Ладно.

– Очень горячий.

– Да, я знаю.

– С корицей, Харпер. Не с мускатным орехом.

– Я сейчас положу трубку.

– Очень горячий, Харп…

Сбросив звонок, я останавливаюсь и кладу телефон в сумку. Незнакомец тоже замедляет шаг, его взгляд скользит по моему лицу, натыкается на неловкую улыбку и будто оставляет на коже жаркий след.

– Мне нужно идти. – Я с трудом отрываю взгляд и оглядываюсь в направлении, откуда мы только что пришли. – Придется снова зайти в «Кофе с того света», а потом заглянуть к соседу. Он в возрасте, и иногда ему нужна помощь – не может найти некоторые вещи. Он, наверное, никак не привыкнет, что стал забывчив.

– Давай схожу с тобой, – без колебаний говорит парень. На этот раз краснеет он, словно собирался немного пококетничать, а не предлагать сразу. – Если ты не против, конечно.

– Давай. Буду только рада.

Воздух между нами будто полнится электричеством – теперь даже сильнее, чем до звонка Артура. Каждое мгновение, проведенное с этим незнакомцем, лишь усиливает напряжение. Я понимаю, что не должна этого допускать. Он турист – мимолетное явление в месте, которое я считаю своим убежищем. Однако, возможно, именно это и делает его таким притягательным. Осознание, что все закончится, не успев начаться, одновременно и ранит, и успокаивает.

Обратная дорога до «Кофе с того света» недолгая, и хотя разговор течет легко, в нем скрывается подтекст, который мне не удается разгадать. Когда я смеюсь в ответ на слова этого парня, то чувствую, как он смотрит – словно часть его самого впитывается в мою кожу. Турист придерживает для меня дверь в кафе, и его рука слегка задевает мою – это прикосновение остается на коже даже после того, как мы занимаем очередь. Я заказываю латте для Артура, и мы отходим в сторону, ожидая, пока Мэдисон приготовит напитки. С каждым мгновением я чувствую, как уходит время. И, кажется, он тоже все прекрасно осознает.

– Мне очень понравилась наша прогулка. Жаль, что она вышла короткой, – говорит парень, глядя на стаканчик, который все еще сжимает в руке. – И жаль, что в такой прекрасный день ты не смогла провести экскурсию по всему городу.

– Рада, что показала тебе «Смастери труп». Наверное, чтобы получить удостоверение гида по Гиблому Мысу, большего и не требуется.

В его улыбке, под маской непринужденности, которую он старается сохранить, сквозит что-то нервное.

– Может, если ты будешь свободна на днях, мы бы вместе смастерили труп?.. – предлагает он и делает вид, будто, если я откажу, ничего страшного не случится. – Конечно, если такие вещи тебе нравятся.

Я стараюсь сдержать эмоции, – просто чтобы он хоть немного понервничал. Однако на лице все равно появляется улыбка, словно первый луч солнца, пробившийся сквозь зимние тучи.

– Не откажусь.

– Отлично. – Парень проводит рукой по волосам, и на щеках проступает легкий румянец. Через мгновение на него будто бы снисходит внезапное озарение – глаза округляются, а румянец становится еще ярче. – Мы все это время болтали, а я даже не знаю, кто ты такая. Как тебя зовут?

– Меня…

– Харпер!

Я отвлекаюсь на зов и смотрю на Мэдисон, которая протягивает через стойку латте для Артура.

– Держи, – говорит она, и мне требуется мгновение, чтобы потянуться за стаканчиком.

Простой вопрос вогнал меня в ступор – я будто вдруг стала насекомым в янтаре. Не собиралась ведь говорить «Харпер». Хотя это единственное имя, которое я использовала последние четыре года. Хотя фальшивое имя меня защищает. Хотя я поклялась хранить свое настоящее имя и прошлое, что тянется за ним, в тайне. Однако почему-то оно так и вертелось на языке, готовое вырваться наружу.

Когда я благодарю Мэдисон, мой голос звучит ровно. Словно из него выскоблили все ноты. Вычистили до самого дна.

И, поворачиваясь обратно к парню, я вижу, что всякий свет в нем тоже куда-то подевался.

Мы молча глядим друг на друга – пауза, зависший миг, растянувшийся в вечность. Он не просто смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня. Точно я повернулась спиной к тигру и нарушила хрупкое перемирие – вот-вот сверкнут когти.

Может, я зря переживаю. Может, этот холодок по коже – просто ерунда. За последние годы набралось немало такой «ерунды». Когда видишь то, что видела я, начинаешь верить, что под человеческой маской внутри каждого притаился монстр. Возможно, это просто такой момент. Неловкая пауза. Бог знает, последние несколько минут я вела себя куда страннее него. В конце концов, ведь убийца здесь – я.

Всплывает воспоминание. О стервятниках на голом дереве. Они взметнулись в небо, когда меня протащили под ветвями, что торчали вверх, словно побелевшие кривые пальцы.

– Птицы слетелись, чтобы обглодать твои косточки, – сказал тот мужчина, таща меня за волосы по пыли и траве. Я царапала его руки, кричала. Но он только смеялся. – Обглодать дочиста.

Когда напряжение рассеивается так же внезапно, как и возникло, я напоминаю себе – это было с другой девушкой. Теперь я – убийца. Это я таскаю с собой кусок ноги мертвеца и выдаю ее за жалкий бутерброд. Так что, возможно, с этим парнем все проще, – мне показалось, и со следующим вдохом странное ощущение исчезнет. Может, это просто случайность.

И я бы, наверное, смогла в это поверить, – если бы не следующий миг, когда он сомкнул веки. Момент длился чуть дольше, чем нужно, будто за это мгновение парень пытался стереть что-то жуткое, промелькнувшее в его взгляде. Через секунду улыбка вернулась, но до глаз так и не добралась.

Я шагаю чуть в сторону, вклиниваюсь между ним и стеклянной витриной за спиной. Стоит мне сглотнуть – и его взгляд мгновенно падает на мое горло. В глазах вспыхивает огонек, но не тот, что вселяет уверенность.

– Приятно было познакомиться, – говорю я, и слова звучат холодно, остро. Не могу не обращать внимания на то, как он на меня посмотрел. И не буду. Нужно просто все это прекратить. – Хорошо тебе понаблюдать за птицами. Надеюсь, ты не разочаруешься.

Я пячусь спиной вперед, сталкиваюсь с другим посетителем и отвожу взгляд, пробормотав какие-то извинения. А когда снова смотрю на странного парня, он все еще наблюдает за мной.

Но улыбки на его лице больше нет.