— Пожалуйста, садитесь. — Кескин указала на деревянную угловую скамью у длинного стола, рядом с которым стояли два стула.

Комната показалась Максу чем-то вроде общей гостиной. Кроме высокого старинного шкафа под потолок и комода высотой по пояс, другой мебели здесь не было. Летом два больших застеклённых проёма наверняка заливали помещение светом, но сейчас его освещала старомодная лампа, висевшая над столом.

Садясь, Макс посмотрел на лежавшую на столе книгу в переплёте из чёрной искусственной кожи.

— Это дневник Габриэле, о котором я рассказывала вам по телефону, — объяснила Кескин и села напротив него на один из стульев.

Яна Бросиус отодвинула второй стул и устроилась на нём, избегая смотреть на Макса.

— Можно? — спросил он, обращаясь к Кескин.

Она кивнула.

— Да. Когда прочитаете первые записи, поймёте, что я имела в виду. По сути, дальше одно и то же повторяется снова и снова. Хотите кофе?

— С удовольствием.

Кескин посмотрела на Яну, но та покачала головой.

— Мне не нужно, спасибо.

Пока Кескин вставала, Макс придвинул к себе книгу и раскрыл её. На Яну Бросиус он намеренно не смотрел. Позднее ещё будет время разобраться, почему она ведёт себя с ним так странно.

Посередине первой страницы синими чернилами от руки было написано лишь имя «Габриэле Майнингер», но уже на следующей начиналась первая запись.

 

Среда, 13 сентября 2000 года

Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь стану вести дневник?

Я не делала этого даже в подростковом возрасте. Но никогда, даже в юности, я не была в таком отчаянии, как сейчас.

Я взвалила на себя тяжкую вину и не знаю, как мне с ней жить дальше. После той ужасной ночи я больше не могу спокойно спать, но сильнее всего меня пугает — нет, потрясает — то, на что я оказалась способна.

Всю прежнюю жизнь я считала себя хорошим человеком. Конечно, у меня, как и у всех, есть недостатки, но я всегда старалась порядочно относиться к другим. Я никогда никому не причиняла зла.

И вдруг совершаю нечто настолько ужасное. Мы совершаем нечто настолько ужасное. Да, я была не одна, но от этого ничуть не легче.

Сколько раз за последние недели я спрашивала себя, поступила бы иначе, будь я одна, и действительно думаю, что тогда ничего подобного не случилось бы.

Но что это меняет? Я была не одна, и содеянного нами уже не исправить. Хотя я отдала бы за это всё. Теперь мне до конца жизни придётся жить с этой виной.

Несколько раз я уже думала, не покончить ли с собой. Конечно, это тоже не отменило бы содеянного нами, но по крайней мере стало бы своего рода возмездием. Однако потом я спросила себя, можно ли уравновесить одну жизнь другой. Ведь и моя смерть ничего не изменит в том, за что мы несём ответственность.

 

Кескин вернулась и поставила перед Максом поднос с полной чашкой, молочником и сахарницей, в которой лежала ложка.

Макс указал на раскрытую перед ним книгу.

— Ваша подруга спрашивала себя, можно ли уравновесить одну жизнь другой. Это действительно может указывать на то, что кто-то погиб.

Кескин кивнула.

— Особенно если учесть, что всего за несколько недель до первой записи в дневнике исчез молодой человек. На последних страницах вы найдёте сложенный лист бумаги. Я распечатала на нём сведения о пропавшем и приложила его фотографию.

Макс достал и то и другое. Сначала рассмотрел снимок. На нём был молодой мужчина со светлыми волосами, коротко подстриженными по бокам, и улыбался в камеру. Судя по лицу, он был довольно худощавым.

Затем Макс развернул лист и прочитал:

 

Петер Каутенбергер, родился 17 августа 1974 года

Молодой винодел

Пропал без вести 2 августа 2000 года

Насильственное преступление не доказано, но и не исключено

Возможный мотив насильственного преступления неизвестен

Известных конфликтов не имел

Родители разведены, мать живёт в Мюнхене

Отец проявлял подозрительное нежелание сотрудничать; наличие у него сведений об исчезновении сына не установлено

Расследование в посёлке проходило с трудностями

 

Макс поднял взгляд от листа.

— Эти сведения вы явно взяли не из газеты.

— Нет. Вчера я разговаривала с коллегой из криминальной полиции Кобленца. Он оказался очень отзывчивым. Записанное мной соответствует состоянию расследования на тот момент.

— И он сообщил всё это по телефону?

— Мы связались по видеосвязи. Моего служебного удостоверения ему оказалось достаточно.

Макс откинулся назад.

— Ваша подруга писала, что была не одна, когда всё это произошло. Вы представляете, кого она могла иметь в виду под остальными?

— Есть несколько имён, но я не знаю, о тех ли людях идёт речь. Надеюсь, вы это выясните. Завтра мне нужно вернуться в Дюссельдорф. Есть встречи, которые невозможно перенести.

Макс приподнял бровь.

— Вы здесь не останетесь?

На губах Кескин появилась улыбка.

— Господин Бишофф, если бы я могла остаться здесь сама, мне не пришлось бы просить вас о помощи. Я уеду сегодня.

Вот он снова — тот самый оттенок неприязни в её голосе.

— Я останусь, — коротко заявила Яна, прежде чем Макс успел что-либо ответить.

Ему невольно вспомнились слова Бёмера: Кескин просто тебя использует. Ты же знаешь, что она о тебе думает и что до сих пор винит тебя в истории с Менкхоффом.

Похоже, его бывший напарник оказался прав.

— Для вас будет проблемой, если меня здесь не окажется? — спросила Кескин.

— Нет. — Макс посмотрел на молодую полицейскую. — Госпожа Бросиус останется и будет мне помогать.

— Вы, разумеется, хотели сказать, что будете помогать мне, — поправила его Яна. — Давайте не станем менять роли. Я действующая сотрудница полиции, а вы — бывший полицейский, который теперь предпочитает рассказывать молодым людям о том, от чего сам сбежал. Поэтому руководить этими… расследованиями буду я, а не вы.

— Я сейчас вернусь, — сказала Кескин, поднимаясь. — Мне нужно срочно сделать один личный звонок.

Макс проводил её взглядом до двери, гадая, не специально ли Кескин выбрала именно этот момент, чтобы оставить его наедине с Яной Бросиус. Затем повернулся к бывшей студентке.

— О том, от чего я сбежал? — Он покачал головой. — Хорошо, по крайней мере сейчас я не стану это обсуждать. Мы можем поговорить в другой раз, потому что вы намекаете на события, о которых не вправе судить. Но меня действительно интересует другое… Скажите, что произошло?

Она пожала плечами, хотя вопрос, судя по всему, её не удивил.

— Не понимаю, о чём вы.

— Я помню, как после одной из лекций вы сказали, что вы моя большая поклонница, прочитали обо мне всё и хотите пойти тем же путём, что и я.

— И что?

— Судя по всему, вы изменили своё мнение. Мне хотелось бы узнать почему.

— Хорошо. — Яна откинулась на спинку стула, положила руки перед собой на стол и твёрдо посмотрела ему в глаза. — Вы правы, я была вашей поклонницей. До того как узнала, как вы действуете после ухода из полиции.

— Вот как? И как же я… действую?

— Вы, не считаясь ни с чем, ставите на карту всё, лишь бы успешно завершить дело.

— Что именно вы имеете в виду? — уточнил Макс, хотя уже довольно ясно представлял ответ.

— Думаю, вы и сами понимаете.

Значит, Макс, скорее всего, не ошибся в своей догадке. Он почувствовал, как в нём закипает раздражение.

— Вы говорите о Бернде Менкхоффе?

Яна не собиралась отвечать, и Макс продолжил:

— Вам не приходило в голову, что источник, от которого вы, по всей вероятности, услышали эту историю, может быть необъективен? И что этот человек, помимо того что его тогда там не было и он не может знать, что именно произошло, составил собственную версию событий, не имеющую ничего общего с действительностью?

Не успела Яна ответить, как вернулась Кескин. Она снова села за стол и положила перед собой сложенный пополам лист бумаги. Макс был уверен, что она слышала его слова, но Кескин сделала вид, будто всё в полном порядке.

— Почему я? — спросил он её. — Почему вы позвонили именно мне и попросили о помощи, хотя терпеть меня не можете?

Кескин пожала плечами.

— Независимо от моего личного отношения к вам, в одном я уверена: из всех следователей, с которыми мне доводилось работать, вы занимаете второе место. Лучшего, к сожалению, уже нет в живых, как вам известно.

 

Отправить