Макс и Вагнер коротко переглянулись, после чего Макс обратился к Цербаху:

— И вам добрый день. Могу я спросить, почему вы называете меня лжецом?

— «Если мы будем работать вместе, шансы обезвредить преступника возрастут», — передразнил его Цербах.

Макс начал догадываться, что вызвало его ярость.

— Когда в рамках нашего сотрудничества вы собирались рассказать мне об анонимной записке, которую уже получили к тому моменту, когда устроили здесь своё представление, господин Бишофф?

— Сейчас. Именно поэтому я пришёл.

— Разумеется, поэтому. А зачем же ещё? Но почему вы раньше скрыли её от меня?

Макс виновато кивнул.

— Вы правы. Я хотел сначала поговорить с Ахимом Брандштеттом и только потом рассказать вам о записке.

— Почему только потом? Я руковожу расследованием и должен узнавать о подобных вещах первым.

— Хорошо, теперь мы начинаем ходить по кругу, — сказал Макс. — Я получил сообщение и хотел, прежде чем рассказывать о нём, собрать хоть какую-то дополнительную информацию. Поэтому решил сначала поговорить с господином Брандштеттом. Я это сделал и теперь пришёл вас проинформировать.

Цербах опустил голову и прижал большой и указательный пальцы к вискам, затем снова посмотрел на Макса.

— Ладно. Информируйте.

Пока Макс рассказывал главному комиссару о разговоре с Ахимом Брандштеттом, тот несколько раз кивнул, словно слышал именно то, чего ожидал.

— Это подтверждает то, что двадцать лет назад я уловил между строк во время допросов, но никто не хотел подтвердить. Вскоре после того, как я начал целенаправленно расспрашивать о нарушениях при производстве вина и несколько раз намекнул, что исчезновение Петера Каутенбергера может быть с ними связано, в Кобленц поступило анонимное сообщение, а меня отстранили от дела.

— Вы думаете… — начал Вагнер, но Цербах его перебил:

— Да. Я думаю, Каутенбергер что-то узнал и, возможно, попытался кого-нибудь этим шантажировать. Поэтому от него избавились. И я также считаю, что убийство Джессики Майнингер связано с той же историей. Напоминаю: ей вырезали язык, а рот набили засохшим виноградом.

— Такая возможность, разумеется, существует, — согласился Макс. — И это снова возвращает нас к дневнику.

— Именно. Что-то в нём должно было заставить убийцу…

— Простите, — перебила начальника старший комиссар Венцель. — Там стоит женщина, утверждающая, что видела Петера Каутенбергера.

— Каутенбергера? Опять? Этот Брандштетт тоже нёс какую-то чушь. Что за бред?

— Наверное, это мать Петера, — объяснил Макс. — Она уже приходила ко мне и утверждала, что ночью видела сына перед своим окном.

— Она приходила к вам? Когда? И когда вы собирались рассказать мне об этом?

— Когда вы сообщили бы, что господин Брандштетт тоже считает, будто видел Каутенбергера, — ответил Макс. — Давайте уже прекратим взаимные упрёки и сосредоточимся на деле.

— Эм… Не хотелось бы прерывать вашу беседу, — вмешалась Венцель, — но это не мать Петера Каутенбергера.

— Приведите её, — приказал Цербах.

Венцель вышла и вскоре вернулась с худощавой темноволосой женщиной лет пятидесяти.

— Вы кто? — спросил Цербах своим неповторимым раздражённым тоном и оглядел её с ног до головы, словно пытался определить вес.

— Меня зовут Герда Бурхерт, — ответила женщина. — Мне кажется странным тон, которым вы со мной разговариваете. Я хотела вам помочь, но могу и уйти.

— Нет, — вмешался Макс. — Простите. Расскажите, пожалуйста, что вы видели.

Мрачно взглянув на Цербаха, Герда Бурхерт повернулась к Максу, но посмотрела мимо него на Вагнера.

— Вы тоже полицейский? — спросила она, явно озадаченная его внешностью.

— О нет, — заверил её Вагнер, качая головой. — Я учёный и лишь оказываю содействие.

Похоже, этот ответ её удовлетворил. Она посмотрела на Макса.

— Около получаса назад я видела Петера Каутенбергера. Он вернулся. Спустя больше двадцати лет.

— Где, по-вашему, вы его видели?

— На выезде из посёлка, по дороге к смотровой площадке. И мне не кажется — я уверена, что это был он. Постаревший, но всё равно он.

— Вы с ним разговаривали? — гораздо дружелюбнее спросил Цербах.

— Нет. Я окликнула его по имени, а он быстро ушёл.

— Хорошо, благодарю вас.

Цербах кивнул Венцель, давая понять, чтобы она проводила женщину.

Когда обе вышли, Макс сказал:

— Уже три человека независимо друг от друга считают, что видели Петера Каутенбергера в Клоттене. Я не представляю, как это объяснить, но мы должны допустить, что он действительно вернулся.

— Воскрес из мёртвых? Чушь. Хотите знать, в чём я убеждён? Петер Каутенбергер мёртв. Двадцать лет назад кто-то убил его и спрятал тело. Этот человек встревожился, когда после смерти Габриэле Майнингер вы с начальницей начали задавать здесь вопросы. Он испугался, что Джессика могла узнать от матери нечто, способное его разоблачить, и поэтому убил и её. А чтобы отвести от себя подозрения, переоделся Петером Каутенбергером и позаботился о том, чтобы его увидели два-три человека, которым поверят, если они заявят, что узнали пропавшего. И вот — у нас появляется подозреваемый, который давно исчез, а теперь вернулся и творит здесь чёрт знает что. Но Петер Каутенбергер не может быть убийцей, потому что уже двадцать лет гниёт в какой-нибудь хорошо спрятанной яме.

— Почему вы так уверены, что он мёртв?

— Мой опыт, здравый смысл и не в последнюю очередь то, что двадцать лет назад я уже был здесь. Абсолютно все, с кем я тогда разговаривал, утверждали, что Петер Каутенбергер прекрасно чувствовал себя в Клоттене. В отличие от многих других молодых людей, он совершенно не хотел покидать посёлок. К тому же он, судя по всему, только что влюбился и был счастлив. У него не было ни единой причины среди ночи уехать из Клоттена, никому ничего не сказав. И его все любили.

— Если вы правы, то как минимум один человек его всё-таки не любил, — заметил Макс.

— Как бы то ни было, нам следует сосредоточиться на местных виноделах.

— Позвольте кое-что сказать…

И Цербах, и Макс посмотрели на Вагнера.

— Когда мать пропавшего заявила, что ночью видела сына, я был склонен считать, что она приняла желаемое за действительное. Иными словами, ей приснилось его возвращение, а сон оказался настолько ярким, что она сочла его реальностью. Но затем о том же рассказал господин Брандштетт, а теперь ещё и эта женщина… Всё это уже не может быть плодом воображения. Вы предположили, что кто-то переоделся Петером Каутенбергером. Мысль очевидная, но рискнул бы самозванец показаться его матери? Вряд ли. Не думаю, что мать можно обмануть одним переодеванием.

Макс кивнул, показывая, что разделяет мнение Марвина.

Цербах пренебрежительно махнул рукой.

— Думайте что хотите. Я буду действовать так, как считаю правильным.

— А мы станем прощупывать и другие направления, не ограничиваясь виноделами, — удовлетворённо заявил Макс. — Тогда мы не будем мешать друг другу, хотя и продолжим заниматься одним делом. По-моему, идеальное разделение труда.

Цербах скривился, словно откусил лимон.

— Вы ничего не расследуете, господин Бишофф. Можете ходить и задавать вопросы, но расследования не ведёте. Вы не полицейский.

Макс решил не спорить о том, действительно ли заниматься расследованием имеют право только полицейские, и вместо этого кивнул.

— Именно. Я задаю вопросы. А чтобы как можно скорее продолжить это занятие, мы сейчас попрощаемся. Если что-нибудь узнаем, я вам сообщу. Как, несомненно, поступите и вы.

Когда они вскоре вышли из здания, дождь немного ослаб и превратился в морось.

— Вы говорили, что после случившегося с ним двадцать лет назад способны понять поведение Цербаха, — сказал Вагнер, подняв воротник куртки. — Но я всё равно считаю его ограниченным мерзавцем.

Макс коротко рассмеялся.

— Понимаю, о чём вы. Но это неважно. Главное, чтобы он не работал против нас.

Примерно через сто метров из-за угла показалась Яна Бросиус. Она неуверенно шла им навстречу.

Увидев её, Макс тихо выругался и бросился вперёд.

Волосы Яны были растрёпаны, на джинсах и светлом пуховике виднелись большие тёмные пятна грязи. Но Макс заметил это лишь краем глаза: всё его внимание было приковано к крови на её лице.

 

Отправить