— Господи боже! — вырвалось у Брандштетта-старшего, когда он открыл дверь и увидел Макса с Вагнером. — Вы уже порядком действуете мне на нервы. Убирайтесь и оставьте нас в покое.

Старик хотел закрыть дверь, но Макс шагнул вперёд, поставил ногу между дверью и косяком и быстро произнёс:

— Всего минуту. Это в ваших интересах.

Дверь снова немного приоткрылась.

— Немедленно уберите ногу. И если ещё раз так сделаете, я вызову полицию, — угрожающе прорычал Брандштетт-старший.

— Вызывайте. Заодно я выясню у них, почему получил анонимную записку, автор которой утверждает, что вы и ваш сын прекрасно знаете, что происходило в Клоттене больше двадцати лет назад. Уверен, вам будет что обсудить с главным комиссаром Цербахом.

Макс заметил, как глаза Брандштетта на мгновение сузились. Затем тот распахнул дверь и шагнул к Максу, словно собираясь на него наброситься.

— Анонимную записку, говорите? Ну и что? Анонимно любой может утверждать что угодно.

— Да, я знаю. Слышал, что двадцать лет назад здесь тоже появлялись анонимные сообщения. Но я хотел предоставить вам возможность высказаться, прежде чем обращусь к господину Цербаху.

— Впусти их, — сказал Ахим Брандштетт, появившийся в коридоре. — Нам нечего скрывать.

Немного подумав, старик наконец освободил проход.

— Хорошо. Не подумайте, что ваши нелепые угрозы на меня подействовали. Просто мой сын, очевидно, хочет с вами поговорить.

Оглянувшись через плечо, он добавил:

— Понятия не имею зачем.

Ахим Брандштетт пригласил их в гостиную и дождался, когда все сядут. Посмотрев на отца, который стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди, он без предисловий заговорил:

— Я только что услышал, что вы получили анонимную записку, и, кажется, понимаю, что имел в виду её автор. Вы когда-нибудь слышали о винном скандале с гликолем, разразившемся в середине восьмидесятых?

— Ахим! — вырвалось у Брандштетта-старшего.

Но сын отмахнулся от него.

— Нет, больше нет смысла это скрывать.

Старик развернулся. Вскоре где-то в доме хлопнула дверь.

— Да, кажется, я читал об этом, — сказал Макс. — Если правильно помню, речь шла о фальсифицированных австрийских винах.

— Верно, но скандал затронул не только Австрию, но и Германию. В основном именно в Австрии в вина незаконно добавляли диэтиленгликоль, чтобы искусственно улучшить их качество и простым способом превратить дешёвое массовое вино в дорогое вино категории Auslese. Некоторые немецкие виноделы затем смешивали свою продукцию с этими австрийскими винами и тем самым тоже нарушали закон.

— Вы сказали, это было в середине восьмидесятых, — заметил Вагнер. — Но мы говорим о событиях, происходивших в Клоттене на рубеже тысячелетий.

Ахим Брандштетт кивнул.

— В двухтысячном году в Клоттене внезапно пошёл слух, что некоторые виноделы вернулись к старому методу и таким образом улучшают свои вина.

— Объясните, пожалуйста, — попросил Макс. — Местные виноделы якобы снова добавляли эту дрянь в вино? Через пятнадцать лет после скандала? Но ведь нескольких анализов было бы достаточно, чтобы легко установить, правдивы слухи или нет.

— Разумеется, — подтвердил Брандштетт. — Качественные вина регулярно проверяют в официально аккредитованных винных лабораториях. Анализ состава должен гарантировать, что вино соответствует всем требованиям закона.

— Тогда было бы доказано, что слухи беспочвенны.

— Если не считать того, что при желании всегда можно найти способ обмануть проверку, в любом случае было уже слишком поздно.

— Признаюсь, я ничего не понимаю, — сказал Вагнер. — Почему слишком поздно? И почему всё это превратилось в такую огромную тайну?

Брандштетт посмотрел на него.

— Всё очень просто. Если бы слухи каким-либо образом просочились наружу и хотя бы у одного винодела обнаружили запрещённую примесь, это стало бы настоящей катастрофой для всего региона. В восемьдесят пятом пресса уже раздула скандал до невероятных размеров. Если бы журналисты сообщили, что пятнадцать лет спустя виноделы из Клоттена пытаются повторить то же самое, многие хозяйства были бы разорены.

— Вы сказали: «Если бы хотя бы у одного винодела что-нибудь обнаружили». Значит, слухи всё-таки имели под собой основание? Кто-то из виноделов Клоттена действительно фальсифицировал вино?

Брандштетт словно в замедленной съёмке поднял плечи и снова их опустил.

— Не знаю. Это так и не выяснилось. Но именно потому, что никто не знал наверняка, Клоттен охватило подозрение. Все критически присматривались друг к другу. Каждый подозревал каждого, никто никому не доверял. Однако в одном все были едины: независимо от того, правдивы слухи или нет, ни единого слова не должно было выйти за пределы посёлка. Это наверняка означало бы конец для многих семейных хозяйств.

Брандштетт глубоко вдохнул.

— Вы не представляете, что здесь тогда творилось. Повсеместное недоверие, смешанное со страхом, что кто-нибудь всё-таки проговорится… Доходило даже до угроз.

— И вас с отцом подозревали в фальсификации вина? Именно это хотел сказать автор анонимной записки?

— Подозревали почти всех. Да, думаю, имелось в виду именно это.

Макс откинулся на спинку кресла.

— Но почему вы рассказываете об этом только сейчас? Прошло больше двадцати лет. Вряд ли сегодня это кого-нибудь заинтересует.

— Я не уверен, что это действительно никого не заинтересует. Всегда найдутся интернет-тролли, которые заявят: если подобное делали тогда и не попались, почему не делают сейчас? Этого уже хватит, чтобы причинить ущерб. Вы сами знаете, как всё устроено в интернете и как быстро распространяются подобные фальшивые новости. Поэтому прошу сохранить наш разговор в тайне. Если в посёлке узнают, что я… разболтал лишнее, боюсь, мы снова столкнёмся с недоверием и враждебностью, как тогда.

Макс задумчиво покачал головой.

— Господин Брандштетт, я не стану повсюду рассказывать о нашем разговоре, но обязан сообщить полиции. Убийство Джессики Майнингер вполне может быть связано с той давней историей.

— Знаю, — сказал Брандштетт. — И есть ещё кое-что.

Он помолчал, посмотрел сначала Вагнеру, затем Максу в глаза и произнёс:

— Петер исчез именно в то время.

Когда вскоре они вышли из дома, снова шёл дождь. Макс поднял воротник куртки и втянул голову в плечи.

— Ну? — спросил Вагнер, словно совершенно не замечавший дождя.

Он шёл рядом с Максом, высоко подняв голову, и смотрел на него.

— Что значит «ну»?

— Что вы думаете об этой истории?

— Думаю, Брандштетт рассказал правду. По крайней мере, о том, в чём заключалась тогдашняя тайна. А вот насчёт роли их винодельни он вполне может лгать. Но это интересует меня лишь во вторую очередь.

— Вы расскажете Цербаху?

— Да. Но сначала мне нужно немного побыть одному. Я запрусь на полчаса в своём…

Звонок смартфона прервал его.

Это была Яна Бросиус.

— Я хотела коротко рассказать, как проходит разговор с господином Гёрлицем. Он долго ходил вокруг да около и всё повторял, что не понимает, что означает записка. Но в конце концов всё же сообщил кое-что интересное. По его словам, тогда возникли проблемы с вином некоторых местных хозяйств — возможно, и с вином Брандштеттов. Больше он якобы ничего не знает.

— Это совпадает с тем, что мы только что услышали от Ахима Брандштетта, — сказал Макс и в нескольких фразах пересказал их разговор.

— Ничего себе! — отозвалась Яна, выслушав его. — Это действительно может оказаться первой настоящей зацепкой.

— Посмотрим. Вы возвращаетесь в пансион?

— Нет, сейчас я иду к Мелани Добельке. Гёрлиц ещё кое на что намекнул в связи с её предполагаемыми отношениями с Петером Каутенбергером.

— На что именно?

— Всё расскажу, когда вернусь. Сначала хочу поговорить с госпожой Добельке.

— Хорошо. Позвоните, когда закончите. А мы тем временем навестим господина Цербаха. Пора выполнить мою часть договорённости.

— Я свяжусь с вами. И… Макс?

— Да?

— Не позволяйте ему вас запугать.

— Не волнуйтесь, я справлюсь.

Макс убрал телефон и кивнул Вагнеру, молча шедшему рядом.

— За дело.

— Как это понимать? — удивился Вагнер. — Я думал, вы сначала хотели спокойно всё обдумать.

— Сделаю это позднее. Что-то подсказывает мне, что пора посвятить Цербаха в наши открытия, прежде чем он снова откопает топор войны.

— Кто знает, возможно, господин главный комиссар нас удивит и поведёт себя как нормальный человек.

— Сомневаюсь, — признался Макс. — Но мне будет вполне достаточно, если мы хотя бы начнём действовать сообща. Надеюсь, он тоже это поймёт, когда осознает, что мы располагаем сведениями, которых у него нет, и я готов ими поделиться.

— А ведь всё могло быть гораздо проще. Разреши вы мне ткнуть раскалённой иглой в определённый участок его мозга, он навсегда стал бы счастливым человеком.

Макс покачал головой, но не смог сдержать улыбку.

Когда вскоре они вошли в пансион, где разместилась группа Цербаха, главный комиссар встретил Макса словами:

— Вы лжец.

 

Отправить