Ненависть внезапно вернулась. После стольких лет, в течение которых ему удавалось держать её в узде, она словно из ниоткуда вновь обрушилась на него и заполнила целиком. Безграничная и такая раскалённая, что едва не лишает его рассудка.

Он совсем забыл, насколько двойственно это состояние. Это пылающее пламя, которое, с одной стороны, грозит выжечь его изнутри, а с другой — сулит почти оргиастическое удовлетворение, стоит лишь дать ему волю, отдаться ему.

Позволь он какому-нибудь мозгоправу копаться у себя в голове, задавать вуайеристски-интимные вопросы и слой за слоем соскребать его «я», тот, вероятно, пришёл бы к выводу, что он безумен. Но это не так. Ему не нужны эти самозваные полубоги, потому что он и сам знает, чем вызваны приступы ненависти. И прекрасно знает, к чему они могут привести. Приведут.

Какой безумец способен так подробно анализировать собственное состояние?

Нет, настоящие психи — чаще всего сами психиатры.

Но он отвлёкся. Нужно сосредоточиться. На них. На этой горстке людей, которые внезапно снова обрели значение.

Он думал, что эта глава окончательно закрыта, но ничего не поделаешь. Придётся ими заняться.

Он снова думает о том, что вызвало его неукротимую ярость. Об этом деле.

История разворачивается перед ним, как старый фильм, которого он давно не видел. Нет, как театральная пьеса, драма, где он играет главную роль. Где всё вращается только вокруг боли и ран. На его теле и в его душе.

Он надеялся, что оставил всё это позади. Он ошибался.

Он открывает дверь, на мгновение задерживается на верхней ступени и смотрит вниз. Под всем домом тянутся сводчатые подвалы; дому далеко за сто лет, и кое-где сырость не отступает уже десятилетиями. Он спускается, считая каждую ступень, едва ступает на неё. После семнадцатой ступени он оказывается на шероховатом бетонном полу. Его залили позднее в нескольких подвальных помещениях. Должно быть, лет тридцать назад.

Он пересекает небольшое сводчатое помещение, открытое со стороны лестницы, подходит к полусгнившей деревянной двери и распахивает её. Комната за ней просторнее. У стен стоят старые перекошенные стеллажи, заваленные ржавыми инструментами, запылёнными банками и склянками с не опознаваемым содержимым. Лишь стеллаж слева поновее. Он тоже заставлен, но вёдра с краской, винные бутылки и небольшие электроинструменты — ручная циркулярная пила, ленточная шлифовальная машина и две дрели — ещё не так обветшали, как вещи на остальных полках.

Его взгляд падает на стальную дверь напротив. Коричневая краска, которой её покрыли много лет назад, местами облупилась. За эти годы ржавчина вздула краску пузырями, словно обожжённую кожу, а затем заставила её лопнуть и осыпаться.

Он знает: в помещении за дверью нет бетонного пола, только утрамбованная глина. Он подходит к двери и останавливается.

Много лет прошло с тех пор, как он в последний раз входил в тот сводчатый подвал. Не колеблясь, он лезет в карман брюк и достаёт кольцо с двумя ключами. Больший — старомодный цельный железный ключ с длинной сплошной бородкой — вставляет в замок и поворачивает. Потом кладёт руку на тяжёлую ручку и нажимает её вниз.

Ему приходится тянуть изо всех сил, прежде чем дверь со скрипом поддаётся. Он делает шаг вперёд, и левая рука нащупывает массивный поворотный выключатель рядом с дверным косяком.

Раздаётся громкий щелчок. Голая лампочка, свисающая на проводе с каменного потолка, вспыхивает и заливает подвал рассеянным грязноватым светом.

Он входит в совершенно пустое помещение и со следующим вдохом втягивает в лёгкие затхлый, пропахший плесенью воздух. Он отвратительно сладко пахнет и оставляет во рту маслянистый привкус. Его мутит, но он заставляет себя остаться на месте и осмотреться.

Влажные стены блестят. Глиняный пол под ногами отдаёт ледяным холодом сквозь тонкие подошвы обуви.

Следующий вдох уже не так мучителен.

Его взгляд останавливается на деревянной крышке посреди пола. К её левому краю прикреплено железное кольцо. Ещё одно находится примерно в двадцати сантиметрах от него — на металлическом штыре, глубоко закреплённом в глине. Оба кольца соединяет тяжёлая ржавая железная цепь, концы которой скреплены большим, тоже ржавым замком. Цепь не позволяет открыть крышку. Он знает, что под ней находится яма, вырытая очень много лет назад.

Сердцебиение ничуть не учащается, когда он делает шаг к крышке. Он не медлит, ни на секунду не думает развернуться и уйти.

Он совершенно спокоен.

Ещё шаг — и ещё один. Затем он останавливается и рассматривает деревянную крышку. Она около полутора метров в длину и вдвое уже, сколочена из плотно пригнанных досок, которые скрепляют три толстые планки, уложенные буквой Z.

Наконец он наклоняется и вставляет второй, меньший ключ со связки в замок. Приходится приложить немало усилий, чтобы сдвинуть заржавевший механизм, но в конце концов ключ поворачивается и дужка отскакивает. Он откладывает замок в сторону и вытягивает цепь из обоих колец. Потом берётся за кольцо на деревянной крышке, широко расставляет ноги и тянет.

Только теперь по его телу прокатывается горячая волна.

 

Отправить