— Марвин на связи. Кто говорит? — бодро отозвался Вагнер.

— Эм… Макс Бишофф из Дюссельдорфа, — удивлённо ответил Макс. — Я бывший полицейский, а теперь частный сыщик и сейчас пытаюсь выйти на след серийного убийцы.

— Хм… Звучит увлекательно, — сказал Вагнер. — И, судя по всему, вы, как и я, работаете в столь поздний час. Это мне по душе.

— Я… — начал Макс, но настолько растерялся, что не сразу нашёл слова.

— Итак, по какой причине вы звоните?

— У меня вопрос, связанный с тремя убийствами, которые произошли в Дюссельдорфе за последние несколько дней.

— Дюссельдорф… Да, точно, я об этом читал, но подробно не вникал. Подобные истории всегда меня удручают. И в каком качестве я должен вам помочь?

Макса по-прежнему озадачивала непринуждённая манера Вагнера вести разговор.

— Мне нужен эксперт-почерковед.

— Понятно. Но у дюссельдорфской полиции наверняка есть собственные эксперты. Почему вы обратились ко мне?

— Как я уже сказал, я больше не служу в полиции, а занимаюсь этим делом как частный сыщик. Меня наняла отчаявшаяся женщина: её племянника обвинили в первом убийстве, после чего он покончил с собой.

Макс намеренно не упомянул, что Катарина Бауман сама была полицейской. Он уже представлял, какие вопросы это вызовет у Вагнера.

— Да, верно, что-то такое было… Звучит драматично. Ну, выкладывайте.

— Спасибо!

Макс вкратце рассказал о трёх посланиях и о том, что все они были написаны разными почерками, а затем спросил:

— Я хочу понять: может ли человек настолько изменить свой почерк, чтобы казалось, будто писал кто-то другой?

Вагнер немного помолчал, прежде чем ответить:

— Не так-то просто.

— Что это значит?

— Скажите, у того книготорговца и правда была трубочка в заднице?

— Да, но…

— С ума сойти, до чего только не додумаются эти психи. Тут прямо тянет заняться интерпретациями… Но вернёмся к вашему вопросу. Объяснить это довольно легко. Почерк человека — выражение его характера. Он индивидуален, почти как отпечаток пальца.

Вагнер говорил с таким воодушевлением, словно рассказывал об удивительном путешествии.

— Дайте мне ваше письмо, и я смогу определить, чудак ли вы, честолюбивы или склонны к лени. Или хватит ли у вас духу среди ночи позвонить незнакомому эксперту-почерковеду лишь потому, что какой-то вопрос не даёт вам покоя.

Он коротко и добродушно рассмеялся.

— Не верите? Поверьте, это правда. Я обращаю внимание на чертовски много деталей: насколько сильно вы давите ручкой на бумагу, насколько однороден почерк, каков его наклон, как выглядят изгибы букв вроде m, n или h, где вы ставите точки над i, насколько похожи ваши u и n, и так далее, и так далее.

Если вы решите, что умнее меня, и попытаетесь изменить почерк, вам, возможно, удастся в общих чертах создать другой рисунок письма. Но некоторые особенности вы всё равно будете воспроизводить так, как диктует ваш характер. Специалист вроде меня их обнаружит. Значит, умнее всё-таки я.

Снова раздался его располагающий смех.

— Выходит, это невозможно, — разочарованно заключил Макс.

— Ха! Я этого не говорил. Я сказал: не так-то просто!

— И что вы имеете в виду?

— Чтобы перехитрить меня, вам придётся создать совершенно иные условия.

— Не понимаю.

— Разумеется. Поэтому специалист здесь я. Допустим, вы пишете крупные слова в воздухе. При этом работает уже не кисть, а вся рука. Движение совершенно непривычное, задействуется крупная моторика, всё происходит иначе — и вуаля: перед вами совершенно новые исходные условия. Если ещё и как следует сосредоточиться, можно создать совершенно новый рисунок почерка.

Мысли Макса лихорадочно заработали.

Крупные слова…

— Постойте… Это сработает и в том случае, если я буду писать крупные слова на стене?

— Именно к этому я и хотел перейти. Вы ведь упомянули послание на стене. Если предварительно достаточно потренироваться, выводя слова в воздухе, то да, конечно.

Макс едва мог усидеть на месте. Он ещё не знал, действительно ли услышанное поможет ему продвинуться вперёд, но наконец появилось возможное объяснение одной из многочисленных нестыковок в этом деле.

Он вспомнил послание на спине старухи.

— А если условия будут совсем другими? Например, если писать довольно крупными буквами по мягкой неровной поверхности?

— Мягкой и неровной? Можно точнее?

— Допустим, по человеческой коже.

— Хм. Эффект будет похож на тот, что возникает при письме крупными буквами на стене. Думаю, общие признаки я всё же смог бы обнаружить.

— А если на стене я писал левой рукой, а на коже — правой?

Снова наступила пауза, на этот раз более долгая.

Наконец Вагнер сказал:

— Да, полагаю, это может настолько исказить картину, что уверенно говорить об одном и том же человеке уже не получится. В таком случае умнее окажетесь вы.

Макс едва не закричал от торжества.

— Спасибо. Вы мне очень помогли.

— Рад это слышать, — ответил Вагнер. — Удивительно, что эксперт дюссельдорфской полиции не смог ответить на ваши вопросы. Или он из тех закостенелых типов, которые устраивают вам разнос за ночной звонок? Я знаю немало таких. Они страшно закатывают глаза, когда я появляюсь в зале суда или представляю экспертное заключение какой-нибудь комиссии.

Глядя на фотографию Вагнера, Макс прекрасно мог себе это представить.

— Возможно, он и смог бы ответить, — признался Макс. — Но я предпочёл услышать независимое мнение.

— Отлично. И добрый доктор Вагнер даже сумел вам помочь, не оторвав голову прямо по телефону.

— Да, ещё раз спасибо. В том числе за столь непринуждённое общение.

— Вы ведь служили в полиции, значит, наверняка знаете этих замшелых типов с палкой в заднице. Для меня важно показать, что наука может быть живой и увлекательной.

— Вы правы.

И, поддавшись внезапному порыву, Макс добавил:

— Могу я снова связаться с вами, когда всё это закончится? Я бы с удовольствием ещё раз с вами поговорил.

— Конечно. Вот видите, это работает. Стоит вести себя чуть непринуждённее, и люди сразу начинают интересоваться научной работой. Но у меня тоже есть вопрос. Вы говорили о трёх убийствах.

— Да, — подтвердил Макс.

— Как я уже сказал, подробно я этим не интересовался, но память у меня работает неплохо. И я припоминаю, что за последние дни читал только о двух убийствах в Дюссельдорфе. Логично предположить, что третье произошло совсем недавно?

— Да, несколько часов назад.

— Чёрт! А вот теперь становится интересно. У нас есть стена, кожа и записка в заднице. Если один человек пытался создать три разных рисунка почерка, то теперь его возможности должны быть исчерпаны. Во всяком случае, мне не приходит в голову другой способ изменить почерк так, чтобы я не смог его распознать и соотнести с остальными. Разве что преступник умнее меня. Но это маловероятно, потому что я довольно умён.

— Я искренне надеюсь, что новых убийств и посланий больше не будет, — сказал Макс. — По крайней мере, вы предложили мне возможное объяснение одной из множества загадок этого дела.

— Круто! Может быть, передадите мои контакты бывшим коллегам, чтобы они направили их в прокуратуру? Как я уже упоминал, я готовлю экспертные заключения и для судебных процессов.

— Обязательно, доктор Вагнер. И ещё раз прошу прощения за поздний звонок. Большое спасибо.

— Эй, было весело. До встречи, мистер сыщик.

Макс завершил разговор, положил смартфон на стол и отпил вина.

Поставив бокал, он сохранил сайт доктора Марвина Вагнера в закладках и твёрдо решил действительно снова с ним связаться. Вагнер произвёл на него чрезвычайно интересное впечатление, и Максу не терпелось познакомиться с ним лично.

Но прежде нужно было продвинуться в расследовании.

Он ненадолго задумался, не позвонить ли Бёмеру ещё раз и не рассказать ли ему о новых сведениях относительно якобы разных почерков. Однако уже близилась полночь, и Бёмер, скорее всего, лежал в постели. Макс прекрасно представлял, как отреагирует бывший напарник, если разбудить его вскоре после того, как тот уснул.

Макс поднялся, выключил свет и отправился в ванную. Чистя зубы, он подумал, что зубная паста поверх красного вина даёт весьма своеобразное сочетание вкусов. Тщательно прополоскав рот, Макс пошёл в спальню и, совершенно обессиленный, рухнул на кровать.

Он знал, что сможет уснуть. Потому что наконец увидел хотя бы слабый свет в конце тоннеля.

 

Отправить