Вместе со всеми остальными студентами академии в первой половине дня Сабина осилила курс «Служебный устав и сотрудничество с прокуратурой». После этой теоретической болтовни и обеда в столовой занятия продолжились курсом «Обращение с оружием и амуницией». Разборка и сборка «ЗИГ-Зауэра» была уже значительно интереснее, как и тренировка в учебном стрельбище.

Правда, Тина отсутствовала эти два часа, и тренер сделал соответствующую пометку. В промежутках у Сабины оставалось немного времени, чтобы выяснить что-нибудь об убийствах по делу «Многоножка», как велел им Снейдер. Со своего ноутбука она могла зайти на главную страницу архива БКА, но без пароля доступа к данным не получила. Видимо, Федеральное ведомство уголовной полиции держало свои якобы высокоодаренные молодые кадры на коротком поводке.

По крайней мере, в интернете она нашла статью из пяти строк по ключевому слову Centipede («Многоножка»), правда, в ней лишь говорилось, что одна берлинская семья была зверски убита в собственном доме четыре года назад. Все остальные статьи на эту тему были удалены с серверов по причине защиты молодежи. Похоже, Снейдер на своём втором занятии сразу перейдёт к делу.

Ровно в пятнадцать часов Снейдер вошёл в аудиторию. Он начал лекцию, одновременно собирая соглашения о конфиденциальности:

— Эти листки служат одной-единственной цели. На своём курсе я буду разбирать с вами только нераскрытые дела. Я хочу, чтобы вы были открыты для новых идей, и собираюсь разрабатывать с вами новые гипотезы. По раскрытым делам вы можете загуглить решение, но я хочу воспитать вас самостоятельно думающими людьми с собственными идеями. Поэтому с этого момента всё, что вы услышите или увидите, является служебной тайной. Если вы её нарушите, то это будет рассматриваться как уголовное преступление. Всё ясно?

Снейдер взял последний листок и пошёл к кафедре.

— Кроме того, уже раскрытые дела вы всегда будете анализировать на занятиях моего коллеги Вессели. Он оперативник старой школы и больше доверяет статистике, результатам лабораторных исследований и компьютерному анализу.

Тина нагнулась к Сабине.

— Раньше он был сильным преподавателем, но со временем стал теоретиком, — прошептала она.

— Мартинелли, я это слышал! Методы Вессели ничуть не хуже — просто это другой подход. В своё время многие из его дел могли быть раскрыты с помощью программ обслуживания базы данных. Но существует классическое программное обеспечение, которое намного превосходит все остальные. А именно, вот это… — Снейдер постучал себя пальцем по лбу. — И мы хотим работать с ним. — Он сунул бумаги в свою папку. — Итак! Что вы выяснили по убийствам Centipede?

— Ничего, — ответил Шёнфельд с первого ряда, атлетичный блондин в белой футболке поло, который в глазах Сабины уже во время тренировки по стрельбе выглядел высокомерно. Он попал в Академию из Земельного управления уголовной полиции Берлина и имел самый высокий IQ (коэффициент интеллекта) в группе.

Майкснер, сидящая рядом, ни в чем ему не уступала. Сабина вообще чувствовала себя потерянной среди всех этих интеллектуалов. Ей не пришлось проходить ни вступительное собеседование, ни двухдневный тест на профессиональную пригодность, предоставлять медицинские справки, участвовать в групповых заданиях или беседовать с психологом один на один. Она даже не знала, достаточно ли её ежедневных занятий пилатесом и пробежек для поддержания необходимой формы. Когда выдастся спокойная минута, нужно будет спросить Снейдера, не он ли за всем этим стоит.

— У нас заблокирован доступ к архиву БКА, — добавил Шёнфельд.

— И не без причины, — ответил Снейдер. — Во время учебы вы находитесь на низшем доверительном уровне, это означает, вам разрешается дышать и отвечать тогда, когда вас спрашивают. Вы не получите никаких паролей к актам текущих расследований. Может, у кого-то из вас была другая креативная идея?

Никто не ответил, наконец Тина подняла руку.

— Я была в газетном архиве городской библиотеки и воспользовалась аппаратом для чтения микрофиш.

— У вас не было столько времени, — возразил Снейдер.

— Я отказалась от тренировки в стрельбе.

— Возможно, однажды она могла бы спасти вам жизнь.

— Я спортивный стрелок, — ответила Тина. — В Палермо этому учат первым делом.

— Шпигаты и копчёный угорь, — пробормотал Снейдер. — Похоже, вы одна тут с яйцами. И что же вы выяснили?

Сабина улыбнулась про себя. Вообще-то её не должно удивлять, что студентка юрфака с татуировками и пирсингом занималась спортивной стрельбой.

— Убийства «Многоножки» произошли в сентябрьские выходные четыре года назад, — начала Тина. — Неизвестный три дня удерживал семью на их собственной вилле и жестоко расправлялся с каждым по очереди.

— Состав семьи?

— Отец, мать, шестнадцатилетний сын, восьмилетняя дочь, собака и две кошки.

Снейдер соединил кончики пальцев перед лицом.

— А теперь я покажу вам, что убийца по делу Centipede («Многоножка») сделал с этой берлинской семьей. — Он взял пульт дистанционного управления и пошёл к видеопроектору. — У логиков не возникнет проблем со следующими изображениями. Сопереживающим и впечатлительным нужно выработать определенную дистанцию и беспристрастность по отношению к жертвам и их родственникам, иначе с годами вы сойдете с ума.

Снейдер затемнил аудиторию, опустив с помощью пульта жалюзи на окнах, и включил проектор. Через несколько секунд появился первый снимок размером больше человеческого роста. Изображения на экране сменяли друг друга каждые десять секунд, образуя бесконечное слайд-шоу.

Сначала Сабина решила, что это какая-то шутка, но потом поняла, что фотографии настоящие. Она почувствовала, как Тина рядом с ней вцепилась пальцами в стол. Сабина тоже напряглась.

Этих людей не просто убили, преступник расчленил их и, как пазл, сложил из частей тел абсолютно новое существо, недоступное человеческому сознанию. Композиция из частей тел, разложенных на диване в гостиной, ужасающе напоминала уродливого монстра-многоножку. Отсюда и название. Кроме того, преступник включил в своё творение домашних животных и части кукол. Красные шторы были сняты с окон, закреплены на потолке гостиной и искусно задрапированы, как на театральной сцене, словно убийца хотел сказать: «Занавес поднят — добро пожаловать на мой спектакль!» Некоторые снимки походили на барочные картины маслом. Даже одежда подходила к заново сформированным телам. Всё это выглядело как трёхмерный жуткий паноптикум в исполнении спятившего Дали или Пикассо.

— Это же противоестественно! — пробормотала Майкснер в первом ряду.

— «Противоестественно»? — повторил Снейдер. — Основные мотивы серийных убийц — ярость или сексуальное влечение. Если вы, как криминалисты-аналитики, это поймёте, то сможете работать более структурированно. В противном случае вам лучше идти в патрульные полицейские. Мы же должны рассматривать этот поступок как тотальное произведение искусства. Потому что наша работа — не поймать преступника, а понять его, чтобы поймать смогли другие.

— Однако в прошлом году Снейдер собственноручно поймал серийного убийцу, — прошептала Тина.

— Я знаю, — ответила Сабина, не отрывая взгляда от фотографий. Она также знала, что сегодня ничего уже не сможет съесть.

На лицах убитых не было никаких эмоций. Сабина знала это по другим трупам, которые видела до этого. Челюсти опущены вниз, синие языки вывалились наружу. На губах засохла пена. Роговицы тоже совершенно высохли.

Пока одни пялились на фотографии, а другие отворачивались, Снейдер прошёл по центральному проходу и раздал досье. Сабина заглянула в папку. Внутри лежали показания свидетелей, отчеты экспертно-криминалистической службы и судебного медика. Медицинские сведения были — и это неудивительно — намного обширнее, чем в материалах по другим убийствам. Однако как психиатрическая экспертиза, так и психологический портрет преступника отсутствовали.

По печатям и тому, как были заполнены формуляры, Сабина поняла, что они имеют дело с копиями оригинальных документов, а не с учебной подделкой. Она сразу сообразила, где нужно искать, чтобы за несколько минут получить общее представление об этом деле. Едва она закрыла папку, как Снейдер снова взял слово:

— Добровольцы, вперёд! Что произошло?

Шёнфельд вызвался первым. Ясное дело, он должен был показать, что выяснил за такое короткое время.

— Состоятельная берлинская семья. Вилла в пригороде, крытый бассейн в доме, бильярдная и библиотека с открытым камином. В пятницу утром неизвестный проникает в дом и усыпляет мать и дочь большой дозой рогипнола, сильного седативного средства. Они тут же теряют сознание. Однако на предплечьях женщины имеются следы борьбы — очевидно, семья не была знакома с убийцей. В бернскую овчарку он стреляет из девятимиллиметрового пистолета «Хеклер и Кох» с глушителем, обеих сиамских кошек убивает стилетом, а затем сбривает животным шерсть. Гильзы преступник забрал с собой.

— Дальше!

— В обед домой приходит сын. Ближе к вечеру отец. Обоих ожидает та же самая процедура. Раны на предплечьях, удар по голове, доза рогипнола. Все члены семьи, связанные и с кляпами во рту, находятся в доме до вечера воскресенья. Лишь около семнадцати часов он приступает к своей работе.

— Почему он так долго ждёт? — перебил его Снейдер.

— Следы в ванной комнате позволяют сделать вывод, что семья многократно пользовалась туалетом. Возможно, убийца не хотел, чтобы опорожнение кишечника и мочевого пузыря в момент смерти обезобразило его творение.

Сабина подняла глаза. Шёнфельд был неплох.

Снейдер кивнул:

— Дальше.

— Однако кровь не смущает убийцу. Она гармонирует с цветом штор и дивана. Он отделяет головы и конечности от тел своих жертв, сшивает в новой комбинации, смешивая части людей и животных.

Двое студентов в первом ряду начали шептаться: Майкснер, расфуфыренная блондинка с солнечными очками в волосах, и Гомез, долговязый парень, который жевал жвачку и вел себя достаточно непринужденно. Не похоже, что он когда-либо работал в Земельном управлении уголовной полиции.

Снейдер тут же подошёл к ним.

— Вам наскучили рассуждения? Я скажу, почему вы должны навострить уши. Мы обсуждаем всё это не для того, чтобы заполнить паузу. Возможно, однажды вы будете работать над этим делом, потому что появятся новые сведения.

— Извините, — пробормотала Майкснер и убрала длинные волосы за ухо.

— Есть ли комментарии к уже сказанному? — спросил Снейдер. Все промолчали. — Хорошо, продолжайте, Шёнфельд!

Тот вернулся к теме:

— Помимо своего творения убийца не оставил никаких следов. Кровь, волосы, слюна, пот и частички кожи — все принадлежит членам семьи. Посторонние следы были идентифицированы, их оставили друзья и знакомые, у которых на момент преступления было алиби.

Снейдер поднял одну бровь.

— Это и есть следы! Чем сильнее человек старается что-то скрыть, тем больше выдает нам о себе. А именно?

— Преступник работал в перчатках и сетке для волос. Предположительно, в медицинской маске или даже в полиэтиленовой пленке поверх одежды. Возможно…

— Неплохо, — перебил его Снейдер. — Мартинелли, продолжите вы! Что мы знаем о психике убийцы?

В первый момент Сабина немного посочувствовала Тине, потому что та наверняка была перегружена фактами, и Снейдер хотел выставить её на посмешище. Но она ошиблась.

— Преступник действовал по плану, — уверенно сказала Тина. — И во время преступления от него ничего не ускользнуло.

— Дальше! — потребовал Снейдер.

— Если мы хотим понять художника, то должны посмотреть на его творение. Нам помогут три краеугольных камня на пути становления серийного убийцы: ночное недержание мочи, поджоги и издевательства над животными. Последний момент кажется наиболее выраженным.

— Чего он хочет этим добиться?

— Если животное посмотрит на нас человеческими глазами, то нам станет не по себе. То же самое, если нам улыбнется человек с собачьей пастью. Убийца намеренно хотел вызвать эти неприятные чувства у наблюдателя.

Тина была права, ужаснее всего Сабине показалась восьмилетняя девочка с кошачьими глазами.

— Почему такая жестокость?

— Похоть, алчность и кровожадность подобны соленой воде: чем больше пьешь, тем сильнее жажда, — ответила Тина.

Снейдер кивнул:

— В каждом убийстве есть зерно сумасшествия. Нужно остерегаться, чтобы не прорастить его. Какие вопросы мы должны задать себе?

— С тех пор он совершил ещё преступления?

Снейдер помотал головой.

— Насколько нам известно, нет.

— А до этого он уже убивал?

— Предположительно, нет.

— Однако эти фотографии напоминают мне… — Тина умолкла.

— Да? — Снейдер подошёл ближе.

— То, как скомпонованы тела и пришиты друг к другу, напоминает мне серию убийств из восьмидесятых. Я тогда ещё не родилась, но помню, что несколько лет назад читала об этом статью.

— Йохан Белок, — подсказал Снейдер.

По аудитории прокатился гул. Теперь некоторые начали припоминать. Сабина тоже вспомнила. Белок был лейпцигским детским врачом и одновременно сумасшедшим, который в восьмидесятых годах изувечил много людей в собственных домах. Но самостоятельно Сабина до этого не додумалась бы — она не была такой помешанной, как Тина, которая, очевидно, интересовалась подобными вещами в частном порядке.

Снейдер остановил воспроизведение и открыл с помощью пульта дистанционного управления другой документ. Это были потускневшие цветные снимки мест преступлений, которые со временем немного пожелтели.

— Мартинелли?

Тина прочистила горло.

— Я считаю маловероятным, что Белок после стольких лет снова активизировался.

— Я тоже, — отозвался Снейдер. — Белок уже пятнадцать лет сидит в отделении строгого режима исправительного учреждения в Вайтерштадте.

— Я склоняюсь к подражателю, — продолжила Тина. — Прослеживается очевидная эскалация по отношению к преступлениям Белока. Возможно, даже вызывающая беспокойство у самого преступника.

Снейдер прошёл к своей кафедре.

— Первое важное замечание сегодня! А также причина, почему БКА взялось за это дело. Белока схватили в ГДР и пятнадцать лет назад перевели в Вайтерштадт.

Сабина знала эту тюрьму особого строгого режима. Она находилась в сорока километрах к югу от Висбадена.

Снейдер хрустнул пальцами.

— Майкснер, теперь вы!

Блондинка поднялась.

— Соседи сообщили, что видели световые вспышки за опущенными жалюзи берлинской виллы. Я полагаю, что это были не выстрелы из пистолета, а вспышки фотоаппарата. — Она покосилась на Снейдера, который смотрел на неё безо всяких эмоций. — Преступник фотографировал своё произведение.

— Зачем фотографии? Почему он не снял видео? — спросил Снейдер.

— Метаморфоза семьи на диване, в обрамлении красной бархатной шторы, производит впечатление картины, написанной маслом. Фильм же — это нечто подвижное, поэтому он выбрал фотографию.

— Почему ему недостаточно собственных воспоминаний? — не отставал Снейдер.

— Потому что он… — замялась Майкснер, — хочет рассматривать фотографии и переживать деяние снова и снова?

— Неверно! Мартинелли?

Тина ни секунды не колебалась с ответом:

— Потому что он хотел поставить себя на место Белока и понять, что бы тот почувствовал, увидев в газете фотографии своего усовершенствованного творения.

— Вот причина! — воскликнул Снейдер. — Итак, нам известны четыре убийства Белока и это нелепое подражание. Следовательно, мы располагаем достаточными знаниями. Представьте себе это знание в виде фонаря на спине. Он освещает лишь тот отрезок пути, который мы уже преодолели. Но искусство состоит в прогнозировании. Будет ли он снова убивать? И если да, то с какой целью — из садизма или фетишизма?

Никто не ответил.

— Это был вопрос! Итак, кто за фетишистский мотив?

Сабина посмотрела по сторонам. Все руки взметнулись вверх.

Снейдер подошёл к её месту.

— Немез, вы не разделяете этого мнения? Почему?

— Покажите нам, пожалуйста, ещё раз слайд номер семнадцать из предыдущего видеоряда.

Снейдер остановил презентацию фотографий с мест преступлений Белока и включил снимки из берлинской виллы. Слайд номер семнадцать изображал восьмилетнюю дочь с серповидными зрачками сиамской кошки в глазницах.

— Лицо девочки почти черное от крови, пролитой вечером в воскресенье. Но отчетливо видны белые участки в складках вокруг глаз, потому что девочка зажмурилась. Это её кровь?

Снейдер пристально посмотрел на Сабину.

— Да.

— Значит, она была ещё жива, когда ей вырезали глазные яблоки. Он садист. Он ненавидел эту семью! Ненавидел их богатство, их бассейн, бильярдную и библиотеку — и он заставил их мучиться. Возможно, он убил мать последней и заставил её смотреть, как расправляется с её семьей.

Снейдер ослабил узел галстука.

— Правильно.

Затем он прошёл к своей кафедре.

Тина подвинулась к Сабине и толкнула её локтем в бок.

— Эй, круто.

Сабина считала, что это не круто, а грустно и одновременно ужасно. Она не хотела уметь проникать в голову убийцы, но как только видела фотографии с места преступления, это происходило автоматически.

— Серийный убийца — это тот, кто учится на собственном опыте. Поэтому будет всё труднее поймать его. Какие методы мы могли бы применить в этом случае?

— Можно спровоцировать его сообщением в газете, — предложил Шёнфельд. — «Преступник-подражатель оскорбляет шедевр Белока!»

— Уже публиковали — с прессой так никто и не связался.

— Мы могли бы основать народную дружину, возможно, он вступит в неё, чтобы выяснить, сколько мы уже о нем знаем, — предложил Гомез.

— Это мы тоже уже делали — среди дружинников его не оказалось.

— В годовщину преступления можно опубликовать статью об убийстве и установить наблюдение за могилой семьи, — предложила Тина.

Снейдер помотал головой:

— Никто не пришёл.

Все молчали.

— Существует другой перспективный метод? — спросил Снейдер.

— Нет, — ответила Сабина.

Снейдер поднял бровь.

— Почему нет?

— Это же очевидно, что ни один из известных методов ничего не дал — иначе дело было бы уже раскрыто.

— Выскочка, — пробормотал кто-то на первом ряду.

Сабина проигнорировала комментарий.

— Вместо этого нам стоит проверить, не вступал ли кто-то в контакт с Белоком за последние пятнадцать лет.

— Вполне возможно. — Снейдер нажал кнопку на пульте управления и вывел на экран протокол посещений тюрьмы Вайтерштадт. — За всё время своего заключения Белок принимал посетителей только семь раз. Пять раз в восьмидесятых годах к нему приходила жена, и два раза — мужчина четыре года назад.

У Сабины перехватило дыхание. Но не из-за фамилии посетителя, а потому, что она увидела подпись сотрудника БКА, который запрашивал протокол посещений. Эрик Дорфер. Дата — всего лишь четыре недели назад. Очевидно, Эрик работал над этим делом, но ей ничего уже не рассказывал. Раньше они всегда обо всем говорили.

— Лишь один-единственный посетитель вызвал интерес у следователей, а именно — берлинский гинеколог с хирургическими знаниями, который после своих визитов прислал Белоку в тюрьму ещё письмо, — рассказывал Снейдер. — Мы проверили доктора Яна. Обыск дома, допрос, графологическая экспертиза — по полной программе. Некоторые улики говорили против него, поэтому был начат судебный процесс, который лично я считал преждевременным.

Снейдер раздал тонкие папки с досье, которое они быстро прочитали. Обсудив между собой факты, пришли к единогласному решению, что следов, которые указывали на гинеколога как убийцу, было недостаточно для обвинения.

Гомез резюмировал одним предложением то, что думали все:

— Улики выглядят чертовски фальшиво.

— Вытащите изо рта жвачку, когда разговариваете со мной! — приказал Снейдер.

Гомез невозмутимо завернул жвачку в бумагу.

— Всё выглядит так, словно настоящий преступник следил за Белоком, чтобы выяснить, приходит ли к нему кто-нибудь. А потом отправил Белоку письмо от имени этого посетителя. Тем самым он хотел подсунуть уголовной полиции убийцу… гинеколога доктора Яна. Тот просто оказался не в том месте не в то время.

Снейдер прищурился.

— Продолжайте!

— Я хочу сказать, визит в тюрьму и вскоре после этого убийства. Как-то слишком гладко. Черт возьми, все выглядит так, словно визит гинеколога стал удобным моментом для демонстрации преступления одержимого подражателя, чтобы мы подумали именно то, что подумали. И мы тут же на это покупаемся. На самом же деле нет никакого преступника-подражателя, а есть просто убийство берлинской семьи, которую кто-то хотел уничтожить.

— Прекрасно, вы можете снова жевать жвачку. — Снейдер кивнул. — Я разделяю такое мнение. Кто-то проложил хитроумный ложный след, чтобы отвлечь внимание от себя и возложить ответственность за убийства на другого.

— Чем закончился судебный процесс? — спросила Тина.

— Судья Ева-Мария Ауэрсберг, которая, кстати, живёт в Висбадене, вела заседание. К счастью, она распорядилась ещё раз проверить улики. Берлинский гинеколог был оправдан. — Снейдер взглянул на часы. — Вы можете оставить все материалы себе, но не забывайте о соглашении о конфиденциальности, которое вы подписали. Ещё вопросы есть?

Сабина, не раздумывая, подняла руку.

— Эрик Дорфер расследовал это дело?

Снейдер выключил видеопроектор.

— Это не важно.

— Я узнала его подпись на протоколе посещений, — сказала Сабина. — Что он выяснил? И почему в него… — Она почувствовала, как при этой мысли на глаза навернулись слёзы, которые она тут же подавила. — Стреляли?

В аудитории зашептались. Некоторые обернулись к Сабине.

Снейдер не ответил.

— Если вопросов больше нет…

— У меня ещё один, — перебила его Сабина.

Снейдер пристально посмотрел на неё.

— Пожалуйста.

— Итак, мы считаем, что кто-то расправился с берлинской семьей и в качестве преступника хотел презентовать уголовной полиции невиновного, который сам не более чем жертва. Но, возможно, берлинский гинеколог и есть настоящая цель убийцы, а растерзанная семья лишь средство на пути достижения этой цели.

Шепот в зале умолк. Похоже, все обдумывали слова Сабины. Даже Снейдер. Его голова была опущена, на лбу собрались морщины. Она буквально видела маленькие шестеренки под его лысиной, которые зацеплялись друг за друга, проворачивались и за секунды взвешивали за и против в этой теории. Наконец он поднял голову.

— Я соглашусь с вами, такая возможность существует, но я считаю её маловероятной. Мы продолжим завтра — ровно в восемь часов.

После этого двухчасового семинарского марафона у Сабины гудела голова. Пока другие покидали аудиторию, она оставалась сидеть на своём месте, уставившись на Снейдера — тот как раз ответил на входящий звонок на смартфоне. Но Сабина его практически не видела. В мыслях она была с Эриком, который с простреленной головой лежал в реанимации госпиталя Святого Иосифа. Как только у неё появится свободная минута, она его снова навестит. Наконец она собрала свои учебные материалы и вышла из аудитории.

Тина стояла с Шёнфельдом, Майкснер, Гомезом и коллегами из другой аудитории. Похоже, у них образовалось что-то вроде группировки. Они негромко переговаривались. Когда Сабина подошла ближе, все умолкли.

— Сегодня вечером мы идем в столовую, а потом в город в какой-нибудь паб, — сказала Тина. — Ты с нами?

— Я…

В разговор вмешался Снейдер:

— Не сегодня. — Он убрал свой телефон и взглянул на Сабину. — Хесс хочет видеть вас в 19:00 в своём бюро.

Тина вытаращила глаза.

— Президент Хесс?

Снейдер проигнорировал её. Взял Сабину за руку выше локтя и потащил за собой к лифту.

— Вы хотите со мной поужинать? — ехидно спросила она.

— Нет, Белочка. — Больше Снейдер никак не отреагировал на её шутку. Хотя он понизил голос, некоторые студенты, кажется, услышали её прозвище.

— Больше никогда не упоминайте в академии фамилию полицейского, занимающегося каким-либо текущим расследованием, — прошептал он, когда они дошли до лифтов. — Понятно?

Сабина была ошарашена.

— Господи, да каждый мог прочитать его имя на экране.

— Но не каждый знает Дорфера. Я выдал вам разрешение на посещение, но это ещё не означает, что вы должны трубить обо всем.

Сабина прищурилась. Сейчас она рассердилась не меньше Снейдера.

— Вы допустили ошибку!

Он выругался по-голландски. Затем притянул Сабину ближе к себе. Она уловила аромат ванильного чая, которым Снейдер пытался заглушить запах косяков. Видимо, он чувствовал себя погано, раз снова курил травку.

— Мне очень жаль, что это случилось с Эриком Дорфером. — Снейдер пристально посмотрел на неё. — В последнее время он работал над несколькими делами и…

— Над какими?

— Это конфиденциальная информация, но он вышел на новый след в деле Centipede («Многоножка») незадолго до того, как неизвестный стрелял в него ночью. Всё произошло в его кабинете в главном здании. Но это останется между нами, понятно?

Сабина кивнула.

— Окей, — сказал Снейдер. — Так что, если у вас на этот счет появится детальная и обоснованная теория, только с глазу на глаз.

 

 

 

 

 

Отправить