Елена достала телефон и положила его на стол рядом со стаканом воды с лимоном. Лёд давно растаял.

— Прежде всего мне интересно, какие у вас были отношения с Ниной, — сказала она, наблюдая за реакцией Данненберга.

Но тот лишь смотрел на неё, не шевельнувшись. Похоже, он, как и она, пытался понять, что известно собеседнику и чего тот добивается.

— Что вы почувствовали, когда нашли тело Нины у себя дома? — продолжила она. — Что это с вами сделало? Как складывались ваши отношения с Бальтазаром Грабовски? И кто, по-вашему, убил Нину?

Она сделала паузу, заметив, что он отвёл взгляд. Вопросы, казалось, бередили глубокие раны.

— Впрочем, можете рассказать только то, что сами захотите.

Он кивнул, плотно сжав губы.

— Я смогу прослушать ваш подкаст до выхода в эфир?

— Разумеется. Я всегда так делаю. — Она указала на телефон. — Можно записать наш разговор?

— Конечно…

Он поднялся, пересел в тень дерева на край бассейна и опустил ноги в воду. Посмотрел поверх обрыва на открытое море, где послеполуденное солнце рассыпало по волнам золотые блики.

— Это всё было так давно… Словно в другой жизни.

— Не торопитесь.

Елена нажала кнопку записи и продиктовала дату, место и имя собеседника.

— Впервые я встретил Нину в музее Лихтенберга. Ей было шестнадцать. Будний день, для неё — обычный школьный. Она пришла на специальную выставку немецкого романтизма в большом зале и всё утро просидела на скамье перед картиной Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Смотрела и смотрела, а потом рисовала карандашом собственные версии на альбомном листе. И они были действительно хороши.

— Вы с ней заговорили?

— В первый день — нет. На следующий — да.

Его взгляд по-прежнему был устремлён в море.

— Я сказал, что у неё талант, а она ответила, что хотела бы оказаться там, где стоит человек на картине… далеко от любой цивилизации, одна на скале, перед морем, полным тумана.

— Что вас в ней привлекло?

— Поначалу — ничего. Просто удивился: почему она не в школе, а в музее? Захотел понять, что творится в голове у этой девочки. Так завязался разговор. Когда я объяснил, что работаю здесь куратором и организую выставки, ей стало очень интересно.

— Когда между вами проскочила искра?

— При третьей встрече. Она спросила, не доводилось ли мне лично познакомиться с художником Каспаром Давидом Фридрихом. Я, должно быть, так опешил, что Нина расхохоталась. И этот смех… такой освобождающий, такой чудесный. Она прекрасно знала, что Фридрих умер в тысяча восемьсот сороковом, и просто хотела меня подловить. Потом мы долго шутили и смеялись. Пока она вдруг не посерьёзнела…

— Когда рассказала, почему приходит в музей?

— Именно. Излила мне душу. Рассказала про деда: какой он тиран, какой чёрствый человек и собственник.

— Она выросла у него, верно? — спросила Елена, притворившись несведущей.

Данненберг повернулся к ней.

— Да, это очень печальная история. Нина так и не узнала, кто её отец. Матери своей она тоже не знала — та умерла через несколько месяцев после родов. Потом и бабушка ушла из семьи. Просто сбежала. И Нина росла с дедом совершенно одна. К ней не пускали друзей, вечеринки были под запретом, даже в кино ходить не разрешалось. Тогда она стала прогуливать школу: ездила электричкой из Бадена в Вену и шла в музей — сидеть, рисовать, сбегать в другую реальность. Но для Нины искусство, как я позже понял, было не просто бегством — оно давало ей утешение и помогало справляться с болью. В каком-то смысле я её хорошо понимал.

Он надолго замолчал и снова уставился на море.

— В итоге у вас с Ниной начался роман, — констатировала Елена. — Кто из вас двоих сделал первый шаг?

— Когда дед узнал про прогулы, Нина сбежала из дома. Со страху. Она знала, что он не станет обращаться в полицию, а будет искать её сам — и первым делом проверит всех её школьных подруг.

— Она к тому времени уже жила у вас?

— Да, но не постоянно. Только время от времени, когда снова убегала.

— Вы поощряли эти побеги?

— Нет. Но она буквально умоляла разрешить ей остаться — ей больше некуда было деться. Я всякий раз уговаривал её вернуться к деду, хотя бы пока она ходит в школу. Предлагал альтернативу: приют или какое-нибудь социальное учреждение. Но она и слышать об этом не хотела. В конце концов я сдался… и так между нами всё случилось.

— Вот так просто?

— Она сказала, что влюбилась в меня.

— И вас не смутило, что шестнадцатилетняя девочка говорит такое мужчине на одиннадцать лет старше?

Он снова отвернулся.

— Сейчас, задним числом, — конечно. Но тогда я сам был в неё влюблён. В ней была невероятная внутренняя сила, и она была необычайно зрелой для своего возраста. К тому же понимала мою страсть к искусству.

Он ненадолго замолчал.

— Она единственная женщина, которую я по-настоящему любил.

Елене резануло слух, что он называет шестнадцатилетнюю девочку женщиной. Но она видела, как у Данненберга заблестели глаза. Похоже, он действительно любил Нину и до сих пор страдал от её гибели.

Или всё это — хорошо отрепетированный спектакль?

Как-никак, после смерти Нины он несколько раз вогнал ей во влагалище двадцатишестисантиметровую отвёртку.

И ещё — почему он так разговорчив, если я прямо сказала, что собираюсь опубликовать его историю?

Неужели ты чувствуешь себя здесь настолько неуязвимым?

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да. Просто нужно переварить. Расскажите, как было в тот день, когда полиция ворвалась в ваш дом?

— Я вернулся из музея позже, чем планировал. Шёл пешком. Поругался с начальницей… К тому же Нина позвонила мне на работу и сообщила, что беременна. А когда я пришёл домой — голова кругом — она уже лежала мёртвая на кухне.

— Как она попала к вам?

— У неё был мой запасной ключ…

Голос стал хриплым.

— Не надо было давать его — тогда ничего бы не случилось. Но я предложил ей приходить и пережидать у меня, когда становилось невыносимо и дед опять устраивал скандал. Поэтому в последние недели перед гибелью она часто ночевала у меня.

Елена кивнула. Она решила и дальше безоценочно принимать его версию, пока лишь наблюдая за реакциями.

— Какой была ваша первая мысль, когда вы нашли тело?

— Я сразу подумал: грабитель.

— Из полицейских протоколов известно, что в доме не обнаружили ни следов взлома, ни чужих отпечатков.

Он помолчал.

— Я не знаю, что произошло в тот вечер, — сказал наконец. — С тех пор ломаю голову каждый день, но так и не нашёл правдоподобного объяснения.

— Зачем вы пытались бежать, когда полиция вошла?

Он поднял взгляд. Глаза покраснели.

— Я не пытался бежать.

— Полиция задержала вас в ванной, у открытого окна.

Он покачал головой, словно хотел отогнать те воспоминания.

— Я… в тот вечер забыл телефон в музее. Нашёл Нинин, схватил его и побежал в ванную — вызвать полицию и скорую.

— В ванную? — переспросила она.

— У открытого окна был лучший приём.

— Серьёзно?

— Дом старой постройки, толстые стены. Пятнадцать лет назад с мобильной связью там были проблемы.

В его голосе проступило раздражение: он чувствовал, что она ему не верит.

— Хорошо, спасибо, — попыталась она его успокоить. — У меня последний вопрос.

Вот оно. Финальный удар.

— Вам когда-нибудь удалось выяснить, чем Нину изуродовали вагинально?

— Прокуратура говорила об остром предмете.

— Но вы так и не узнали, что именно?

Он нахмурился.

— Нет. А что? Это важно?

— Это был ваш кухонный нож.

— Господи!

Он судорожно втянул воздух. На лице застыла неприкрытая мука.

— Кто способен на такое?

Они замолчали. Елена вынуждена была признать: его реакция выглядела очень убедительно.

Наконец он поднялся.

— Мы закончили? Не думал, что это так меня выбьет из колеи.

— Простите.

— Ничего. Вы ни при чём. Хотите — оставайтесь, делайте записи.

Он кивнул в сторону стола.

— Мне нужно поработать, сделать несколько звонков. Завтра вечером мероприятие, и предстоит многое организовать.

— Спасибо за разговор.

Она выключила запись.

— Если появятся ещё вопросы — поговорим позже, хорошо?

Он вытащил телефон из кармана, посмотрел на экран, развернулся и зашагал босиком к обрыву.

Елена смотрела ему вслед. Он дошёл до невысокой ограды из охристого природного камня, отделявшей плато от скал, обрывавшихся к бухте. Поставил ногу на ограду, посмотрел на море и заговорил по телефону.

 

Громко зажужжавшая стрекоза разбудила Родоса, который до этого мирно дремал на камне в тени.

Пёс поднялся, обежал бунгало и вернулся с игрушкой в зубах, положив Елене на туфлю обслюнявленную косточку из серой, изжёванной ткани. Затем требовательно ткнулся носом ей в ногу.

— Ну что скажешь? — тихо спросила она. — Его версия звучит чертовски правдоподобно.

Она призналась в этом и псу, и самой себе.

У неё не сложилось впечатления, что Данненберг лгал. И реакция на выдумку про кухонный нож тоже выглядела совершенно естественной.

Видимо, на присяжных он в своё время произвёл не менее убедительное впечатление — иначе они вряд ли оправдали бы его единогласно.

Родос сел на задние лапы и громко гавкнул.

— Ты прав, — пробормотала она. — Возможно, за пятнадцать лет его версия настолько глубоко укоренилась в подсознании, что он сам в неё поверил. Потому и рассказывает так убедительно.

Родос гавкнул снова.

Она вспомнила протокол перекрёстного допроса. Прокурор Мильц-Брандтнер явно пыталась разгромить Данненберга и вложить ему в уста слова, которые, возможно, вовсе не соответствовали действительности.

Елена посмотрела на Родоса.

— Но что из этого правда?

Так просто, как ей казалось поначалу, не будет.

Родос снова гавкнул и ткнулся мордой ей в руку.

— Верно… Нам нужно больше узнать о семье Грабовски.

Она решила воспользоваться предложением Данненберга и осталась.

Подобрала изжёванную косточку и зашвырнула её подальше. Родос помчался следом, схватил добычу и принялся счастливо кататься по земле.

Потом Елена достала из чемодана ноутбук, включила его и засела за записи. Перебрасывая косточку и гоняя Родоса по поляне, она разложила на столе материалы расследования, протоколы допросов и судебные документы, чтобы свериться с датами. Придавила листы графином, стаканами и несколькими камнями, после чего выписала основные хронологические вехи.

Бальтазар Грабовски, двадцать шесть лет, и Шарлотта, двадцать один год, — рождение дочери Ренаты.

Восемнадцать лет спустя Рената беременеет, рожает дочь Нину и умирает через несколько месяцев после родов. Отец ребёнка неизвестен. Шарлотта Грабовски уходит из семьи.

Ещё через шестнадцать лет Нина, которой к тому времени исполнилось шестнадцать, беременеет от двадцатисемилетнего Томаса Данненберга. Через три месяца её убивают.

Ещё через пятнадцать лет Бальтазар Грабовски, намеренный разоблачить Данненберга как убийцу, нанимает частного детектива.

Пока Елена смотрела в монитор, выбившийся из сил Родос подковылял к ней и улёгся ей на ногу, уронив косточку у бортика бассейна.

Мой новый помощник устал, — подумала она.

— В свидетельстве о рождении Нины отец не указан, значит, юридически отцовство не установлено, — объяснила она Родосу. — После смерти Нины у нотариуса не было оснований его разыскивать.

Она ненадолго задумалась.

— Но мне это интересно…

На ноутбуке она набрала пять вопросов:

Кто отец Нины?

Где отец Нины?

От чего умерла мать Нины после родов?

Почему сбежала бабушка Нины?

Где бабушка Нины сейчас?

Она почесала Родоса за ухом.

— Всё это нам предстоит выяснить. Согласен?

Родос довольно заворчал во сне.

 

 

 

Отправить