После визита к матери Алисы Геринк и Скатоцца ещё долго бродили по центру, разговаривая с родственниками других гостей вечеринки, но выяснили лишь, что те лежат в больнице, а один — молодой парень — к этому времени тоже скончался.

Потом сели — усталые, голодные, вымотанные — в традиционной таверне у самого порта. Здесь ели в основном местные, а это всегда хороший знак. Меню было два: одно на греческом, другое — на корявом английском, который Скатоцца с удовольствием зачитывал вслух.

— Тебе баранину или козлятину? — Он с любопытством поднял глаза. — Жареную или варёную? — Снова уткнулся в меню. — Ещё есть мягкий сыр, твёрдый сыр или творог… Вот уж разнообразие. — Снова посмотрел на Геринка. — Из овечьего или козьего молока?

Поскольку выбор оказался небогатым, они заказали большое блюдо на двоих — повар просто выложил на него всё, что нашлось на кухне.

После ужина они остались за столиком, продолжая копаться в телефонах и ноутбуке. Так и просидели больше трёх часов перед таверной — за маленьким столиком с бело-голубой полосатой скатертью и догоревшим огарком свечи, у самой бетонной стенки причала, под фонарём. Пока они обзванивали людей и сводили воедино собранные сведения, чайки разлетелись на ночлег, живая музыка из соседних заведений стихла одно за другим, а прилив всё сильнее гнал волны, с глухими ударами разбивавшиеся о бетон.

Очень скоро стало сыро и зябко. Но уходить они не собирались. Закутались в пледы, которые принёс официант, и заказали ещё бутылку рецины — вина, вкус которого почему-то нравился тем больше, чем больше его пьёшь.

Незадолго до полуночи по-настоящему похолодало. Над водой повисла лёгкая дымка, и фонари на лодочных причалах окрашивали её в странный рассеянный жёлтый цвет. Они оставались последними посетителями, однако упорство наконец принесло плоды: полный список владельцев всех машин, сфотографированных Герлинде Ромбах, был собран.

По этому списку они уже дозвонились до двух гостей вечеринки, живших неподалёку от Наксос-Сити, чтобы расспросить об Анне Кляйн. И выяснили, что оба, как и Алиса Цимас, недавно умерли.

Итого — четверо погибших.

И при этом ни одной официальной причины смерти. А от Анны по-прежнему ни следа. Её собственные фотографии оставались единственным доказательством того, что она вообще присутствовала на той вечеринке. И от этого становилось по-настоящему жутко.

Скатоцца допил последний глоток рецины, потёр переносицу и захлопнул ноутбук.

— Этот чёртов остров не такой уж большой, — пробормотал он, глядя на подсвеченные храмовые ворота на полуострове напротив гавани. — Здесь даже двадцати тысяч жителей нет.

— Сейчас, под конец сезона, наверняка ещё меньше, — сказал Геринк.

Он тоже закрыл ноутбук — тот всё равно продержался бы ещё от силы пару минут. Да и телефон почти разрядился. Ночью придётся зарядить в гостинице всю технику.

— Анна же должна быть где-то здесь. И кто-то из гостей наверняка её видел, — задумчиво произнёс Скатоцца.

Геринк потянулся — позвонки после долгого сидения хрустнули, словно сухие ветки.

— Может, и видел. Только что с того, если они один за другим умирают?

Остальные столы давно убрали. На террасе погас свет, официант начал переворачивать стулья на столешницы. Возле них остались лишь огарок свечи и тусклый фонарь, вокруг которого кружились десятки мотыльков.

Геринк подозвал официанта, щедро оставил чаевые наличными, остальное оплатил картой. Потёр шею, громко зевнул и почувствовал, как замёрз.

Что за паршивый день.

С самого утра поднялся ни свет ни заря, несколько часов добирался на пароме до Наксоса, получил нагоняй от греческой коллеги, натёр ноги, мотаясь по городу, и без конца либо звонил, либо смотрел в монитор.

И ради чего?

Чтобы выяснить, что часть возможных свидетелей уже мертва.

Жужжание телефона вырвало его из мыслей.

На экране появилась SMS от Елены.

«Долетела нормально. Ночую в „Ла Перле“, в номере для новобрачных. Целую, скучаю, до завтра.»

Геринк рассмеялся.

— Потише, ещё рыбу разбудишь, — прошипел Скатоцца.

Геринк быстро набрал:

«Целую, обнимаю, спокойной ночи».

И убрал телефон.

— Елена тоже ночует в нашем люксе для новобрачных в Афинах. Представляю, какие у неё были глаза, когда она узнала цену. Кстати, о ночлеге… А мы сами где сегодня спим? Ты ведь что-то бронировал? И ключи нам оставили?..

Он осёкся.

Хотел договорить: где-нибудь, но увидел, как побледнело лицо Скатоццы.

— Нет… Только не говори, что…

— Merda! («Дерьмо!») — выругался Скатоцца, запуская пальцы в волосы.

— Ты забыл?!

— Maledetto! («Проклятье!») — скривился тот. — Не забыл… Просто… перестал об этом думать.

— Я же говорил тебе…

— Да знаю я! Но потом просто перестал об этом думать! — буркнул он. — Сначала разговаривал с Ромбахами, потом мы искали владельцев машин, и… — Он раздражённо махнул рукой.

Геринк застонал и обернулся к официанту — тот, возможно, подсказал бы, где в такое время ещё можно найти ночлег. Но его и след простыл. Геринк успел лишь увидеть, как дверь ресторана закрылась изнутри. Замок дважды щёлкнул. Внутри погас свет.

Отлично.

На всей набережной не осталось ни души, а вскоре погасло и уличное освещение. Лишь из нескольких домов и пары лодок ещё пробивался слабый свет. Где-то на колокольне пробили часы. Звон прокатился по пустой площади, и где-то залаяла собака.

— Чёрт, — процедил Геринк.

— Помолчи секунду, я ищу… — Скатоцца склонился над телефоном. Зелёный логотип Tripadvisor освещал его лицо нездоровым шпинатным оттенком, но надежды выражение лица не внушало. Он мрачно листал экран.

— Ничего?

Скатоцца покачал головой.

— Свободные номера есть, но сейчас… — Он взглянул на часы. — Чёрт. Уже за полночь. Ни одна стойка регистрации не работает.

— Да даже если бы работала, — буркнул Геринк. — Пока дойдём до машины, пока заберём чемоданы, пока доедем… Уже час ночи будет.

Он услышал тарахтение мотора и поднял голову.

Через площадь ехал музыкант, который ещё недавно играл в одном из соседних заведений. За спиной у него висел кофр с гитарой. Шлема не было. Старенький дребезжащий мопед вряд ли мог разогнаться быстрее сорока километров в час, зато за ним тянулось густое облако выхлопных газов.

Геринк выбрался из пледа, вскочил и остановил парня.

— Простите! — крикнул он по-английски. — Здесь поблизости есть гостиница, которая ещё открыта?

Музыкант улыбнулся, покачал головой и махнул рукой вдоль улицы.

— Все гостиницы на юге. Но в такое время… Да ещё в конце сентября…

— Понятно. Спасибо.

— Удачи.

Парень прибавил газу и окутал Геринка очередным облаком выхлопа.

Скатоцца поднял голову.

— Кажется, кое-что нашёл. В четырёх километрах вдоль берега есть кемпинг. — Он поднялся и тоже выбрался из пледа.

— И он сейчас работает?

— Скорее всего, нет. Но хотя бы можно загнать машину на какую-нибудь поляну, чтобы никто не шатался рядом и не заглядывал в окна.

— То есть мы будем спать в машине?

— Есть идея получше? Зато утром будут душ и завтрак.

— Вот за что я люблю работать с тобой, — простонал Геринк. — С тобой всегда случаются невероятные приключения.

— Mamma mia («Боже мой»), — огрызнулся Скатоцца. — Теперь ты будешь припоминать мне это всю неделю.

— Даже не сомневайся.

Они забрали сложенные пледы и направились к парковке.

Некоторое время шли молча, но вскоре Геринк заметил, что напарник ухмыляется. Он покосился на него.

— Что?

— Видишь, amico mio («друг мой»), теперь можешь радоваться, что у нас здоровенный лимузин, а не какая-нибудь коробка из-под обуви.

— Да уж. Меня просто распирает от счастья.

Через четверть часа они добрались до кемпинга. Шлагбаум, к счастью, оказался поднят. Volvo загнали на свободное место между деревьями.

Они откинули сиденья до упора, разложили спинки и закутались в пледы. В просторном салоне Volvo Геринк действительно мог повернуться на бок, не упираясь локтем или коленом в напарника.

Скатоцца вскоре захрапел.

А Геринк ещё долго лежал без сна, глядя сквозь запотевшее боковое стекло на палатку рядом с кемпером, где всё ещё горел свет.

Утром, сразу после завтрака, они отправятся в больницу Наксос-Сити и наконец выяснят, от чего умерли гости вечеринки…

---

Пятью днями ранее

В ночь на воскресенье, 20 сентября

 

Анна поднялась на второй этаж виллы и рванула дверь кабинета Ионы Димитриадиса.

В нос сразу ударил запах его одеколона, смешанный с тяжёлым запахом пота, — следы того, что происходило здесь между ними всего час назад.

Диван по-прежнему оставался развороченным — точно таким она его и бросила. Свеча в плошке на письменном столе ещё горела, превратившись в крошечный огарок. Рюкзак стоял, прислонённый к столу.

Здесь ничего не изменилось.

Не раздумывая, Анна подняла с дивана верх от бикини, сунула его в карман и быстро натянула трекинговые ботинки.

Шнуровка заняла, казалось, целую вечность.

Она выпрямилась и закинула рюкзак на плечо.

Из окна был виден внутренний двор с бассейном. Подсветка как раз сменила синий цвет на фиолетовый. Сквозь стекло по-прежнему гремела песня Eagles, поставленная на повтор.

Разбитые тарелки и стаканы устилали площадку. Ветер гонял по двору салфетки. У бассейна среди опрокинутых стульев и шезлонгов лежали несколько человек. Одного пытались откачать. В воде лицом вниз плавала женщина.

Дерьмо. Всё это кончится очень плохо.

Прежде чем выйти из кабинета, Анна скользнула взглядом по письменному столу.

Остроконечный золотой нож для бумаг лежал поверх конвертов.

Рядом — золотой Rolex.

Возле фотографии в рамке, на которой были Иона Димитриадис, его жена и две почти взрослые дочери, поблёскивали запонки из белого золота с бриллиантами.

Думаю, за всё, что здесь произошло, и за испорченную вечеринку ты мне кое-что должен.

Она взяла часы и запонки, сунула их в карманы шорт.

Нож для бумаг оставила на месте.

Анна вылетела из кабинета, пробежала по коридору и вниз по лестнице. На первом этаже свернула не к главному входу, куда рвались все остальные, а в холл северного крыла — туда, где находился фонтан.

Навстречу хлынул поток людей, спешивших к выходу.

Снаружи доносились душераздирающие крики.

Там происходило что-то страшное.

Но Анне было всё равно.

Издалека она увидела Леонидаса. Как и обещал, он ждал её у фонтана.

Запах хлорированной воды смешивался с невыносимой тухлой вонью, тянувшей снаружи.

Леонидас уже распахнул дверь.

За ней горел потолочный свет, а вниз уходила изогнутая белая лестница, ведущая в подвал.

— Туда? Вниз?

— Так не придётся проталкиваться через толпу. И мы окажемся на улице раньше остальных. — Он схватил её за руку и подтолкнул вперёд. — Быстрее!

Анна побежала вниз по ступеням, а он двинулся следом.

Прежде чем дверь захлопнулась, она ещё успела услышать, как с террасы глухо доносится последний куплет:

You can check out any time you like, but you can never leave… («Ты можешь выписаться когда угодно, но уйти тебе не дано…»)

 

 

 

Отправить