Пятнадцать лет назад

 

— Господин Данненберг, сейчас я задам вам несколько вопросов о ночи с четверга, седьмого апреля этого года, когда в вашем доме было обнаружено тело Нины Грабовски. Во сколько вы в тот вечер покинули музей Лихтенберг в центре Вены, где работаете куратором?

— Около двадцати одного часа.

— Сразу после разговора с вашей начальницей?

— Да.

— Однако та же начальница показала, что вы покинули музей уже в двадцать сорок пять.

— Она, должно быть, ошиблась.

— В двадцать сорок девять у неё начиналась следующая телеконференция, и это подтвердили IT-специалисты телекоммуникационной компании.

— Тогда, значит, было двадцать сорок пять. Я уже не помню точно.

— В тот вечер у вас произошла бурная ссора с вашей начальницей?

— Да, но я не понимаю, какое это имеет отношение к делу…

— Отвечайте, пожалуйста, только на мои вопросы. Ссора касалась повышения зарплаты, которого вы добивались?

— Да.

— В тот вечер вы были в ярости, верно?

— Я был взвинчен.

— Но не только потому, что начальница отказала вам в прибавке… Что было второй причиной?

— Незадолго до этого мне позвонила Нина и сообщила, что беременна.

— От вас?

— Да.

— Сколько длился этот разговор?

— Меньше минуты.

— Она сказала вам, что хочет оставить ребёнка?

— Да.

— Где находилась Нина в тот момент?

— У меня дома.

— Вы знаете, чем она там занималась?

— Нет, полагаю, ждала меня.

— Не только. Она сидела за вашим компьютером и искала в интернете информацию о нежелательной беременности и материнстве.

— Возможно…

— История браузера на вашем компьютере это подтверждает. Итак, в тот вечер вы были злы, растеряны и возбуждены… и из музея пошли прямо домой?

— Да.

— Пешком?

— Да.

— Потому что хотели проветрить голову?

— Да.

— Когда вы пришли домой?

— Должно быть, около двадцати двух.

— Сколько вы обычно идёте пешком от музея до дома?

— Час.

— Однако в полицейском протоколе, который у меня здесь, вы указали, что обычно добираетесь за пятьдесят минут. И мы проверили этот маршрут. Даже при неторопливой ходьбе…

— Тогда, значит, пятьдесят минут.

— В таком случае в ту ночь вы оказались бы дома к двадцати одному тридцати пяти.

— В тот день мне потребовалось больше времени.

— Почему?

— Не знаю.

— Мобильный телефон был при вас?

— Нет, я забыл его в кабинете.

— Откуда же тогда вы знали, который час?

— От входа в мой дом видны часы на колокольне.

— Горели ли в ту ночь фонари перед вашим домом?

— Да, думаю, да.

— Да, горели. И при уличном освещении вы никак не смогли бы разглядеть циферблат.

— И всё же я мог бы…

— Ваши гипотетические рассуждения здесь никого не интересуют, господин Данненберг, потому что часы на колокольне уже двое суток шли неправильно — механизм был неисправен. Повторяю: в ту ночь вы были злы, растеряны и возбуждены. Не так ли, перед уходом вы ещё и выпили в кабинете?

— Я был на нервах и должен был…

— Отвечайте, пожалуйста, на мой вопрос.

— Да, это так.

— Итак, вы были злы, взвинчены и пьяны. Мобильного при вас не было, часы на колокольне тоже не помогали. Каким образом вы могли точно знать, во сколько именно вернулись домой?

— Я никогда не утверждал, что знал точное время…

— Однако вы сказали, что было около двадцати двух.

— Да, потому что Нина к тому моменту уже лежала мёртвая на кухне!

— Успокойтесь, не нужно повышать голос… Вам нужно лишь отвечать на мои вопросы. Дверь вашего дома была открыта?

— Да.

— Были ли следы взлома?

— Нет. У Нины был ключ от моего дома. Она…

— Отвечайте, пожалуйста, только на мои вопросы. Задняя дверь во внутренний двор здания, откуда можно выйти на параллельную улицу, тоже была открыта?

— Не знаю.

— Да, была открыта. И там тоже без следов взлома.

— Не понимаю, при чём тут…

— Вы с Ниной сознательно решили завести ребёнка? Её беременность была вами желанна?

— Нина просто хотела тепла, кого-то, кто её понимает. Она хотела уйти от деда и…

— Господин Данненберг! Возможно, это ответ на какой-то другой вопрос, но не на этот, поэтому я задам его ещё раз. Да или нет: вы с Ниной планировали этого ребёнка?

— Нет. Вы же сами выяснили, что Нина искала в интернете.

— Я лишь хотела услышать это из ваших уст. Верно ли, что содержание беременной шестнадцатилетней девушки при вашей музейной зарплате поставило бы вас в крайне тяжёлое финансовое положение?

— Да, верно.

— Верно ли также, что рождение ребёнка создало бы серьёзные проблемы для вас на новой должности перспективного куратора, которому приходится много ездить в командировки и напряжённо работать по выходным? Ваша начальница охарактеризовала вас как исключительно честолюбивого человека.

— Да, но…

— Отвечайте, пожалуйста, только на вопрос. Как вы собирались решить эту проблему?

— Мы не успели поговорить, потому что, когда я пришёл домой, Нина уже была мертва.

— Предположительно около двадцати одного тридцати пяти… а убийство произошло незадолго до двадцати двух. У вас было добрых двадцать пять минут, чтобы поговорить с вашей совсем юной беременной подругой, которая рождением вашего ребёнка перевернула бы вверх дном не только карьеру и финансы, но и всю вашу жизнь. И у вас ещё хватило времени, чтобы в ходе ссоры распалиться ещё сильнее и под действием алкоголя толкнуть Нину так, что она на вашей кухне ударилась об угол комода.

— Это был не я!

— Был ли в доме кто-нибудь ещё, когда вы вошли?

— Нет, я…

— Верно ли, что ни один свидетель не видел, как вы возвращались домой около двадцати двух?

— Да, но это не значит, что…

— Верно ли также, что свидетели, слышавшие ссору через открытое окно и вызвавшие полицию, опознали ваш голос?

— Меня в тот момент вообще не было дома!

— Отвечайте, пожалуйста, на мой вопрос.

— Да, верно, но…

— Господин Данненберг, дело вот в чём: научные исследования доказали, что мы, люди, лжём до двухсот раз в день. Ложь — часть человеческого общения. Начинается с банального «доброе утро», продолжается дежурным «как дела?», хотя нас это нисколько не интересует, и доходит до мелкой лжи во спасение — якобы попали в пробку, когда опаздываем. Вам знакома такая мелкая ложь?

— Да, конечно, но я…

— Вы, стало быть, скажете, что и сами при случае лжёте?

— Да, конечно, но…

— Хорошо, вы признаёте, что время от времени лжёте. Задам вам совсем простой вопрос: разговаривали ли вы в ту ночь четвёртого апреля, незадолго до двадцати двух, на своей кухне с Ниной Грабовски?

— Нет.

— Хотели ли вы в ту ночь порвать отношения с Ниной Грабовски?

— Нет.

— Хотели ли вы уговорить Нину сделать аборт?

— Нет! Я не убивал Нину! Я любил её!

— Господин Данненберг, успокойтесь. Ваши показания не станут убедительнее оттого, что вы произносите их громче. Кроме того, мы находимся не в любительском театре, а в зале суда, так что избавьте меня, пожалуйста, от ваших наигранных эмоциональных вспышек.

— Это не наигранно! Вы понятия не имеете, что я пережил, когда нашёл тело Нины!

— Не нужно волноваться, господин Данненберг. Если кому здесь и стоит волноваться, так это мне — потому что вы разыгрываете передо мной спектакль на глазах у всех присяжных. Итак, ещё раз: толкнули ли вы Нину Грабовски в ту ночь четвёртого апреля, незадолго до двадцати двух, на своей кухне, в гневе, на угол комода?

— Нет.

— Изуродовали ли вы после этого тело Нины, введя ей во влагалище острый предмет, — в ярости из-за того, что она забеременела случайно и этот ребёнок погубил бы вашу карьеру? Потому что хотели убедиться, что ребёнок не выживет?

— Нет.

— Стёрли ли вы затем, осознав содеянное, свои отпечатки с этого предмета…?

— Нет. Какой предмет?

— …и спрятали его?

— Нет.

— Вы запаниковали, услышав полицию у входной двери?

— Разумеется, я был растерян, но не в панике.

— Не пытались ли вы в ванной, с кровью Нины на одежде и на руках, бежать через окно?

— Нет, я не пытался бежать!

— Не потому ли вы прихватили с собой телефон Нины, что хотели от него избавиться?

— Нет, я хотел позвать на помощь.

— В самом деле? Не вернее ли, что вы собирались в ту ночь его уничтожить, чтобы никто не узнал, что Нина звонила вам перед этим и сообщила о беременности?

— Нет, я хотел позвать на помощь!

— По телефону? В ванной? У открытого окна?

— Да, я…

— Благодарю, у меня больше нет вопросов.

 

Отправить