Вот так он это любил. Синее небо, крики чаек, грохот прибоя — и ни одной машины на прибрежном шоссе, куда ни глянь.

Эдвард Хокинсон вдавил педаль газа. На повороте шины взвизгнули. Встречный ветер бил в лицо, на губах оседала соль морского бриза. Вот она — дрожь под ложечкой!

В свои шестьдесят наслаждаться жизнью для него значило мчаться вдоль самого края утёсов, выжимать до предела все сто восемьдесят лошадиных сил кабриолета и слушать, как рёв мотора спорит с ветром, пока из динамиков льётся Бенни Гудмен.

Прибрежные дороги Северного моря будто нарочно были проложены для таких прогулок с ветерком — чтобы мороз пробирал по коже и можно было снова почувствовать себя молодым, отчаянным, безрассудным. Королём свинга.

Маяк на скалистом островке у берега приближался. Там, где дорога круто уходила вниз, начинался самый опасный поворот. Хокинсон мог пройти его на семидесяти — без всяких проблем. Шины выдержат.

Но до поворота он не добрался.

На следующей прямой, словно из воздуха, прямо на белой осевой линии возникла фигура. Хокинсон резко ударил по тормозам. Женщина даже не подняла головы. Какого чёрта она посреди дороги снимает туфли на шпильках и идёт по асфальту босиком?

Он подкатил к ней почти шагом. Какие ноги!

Хокинсон сдвинул солнцезащитные очки на растрёпанные ветром седоватые волосы. Поравнявшись с женщиной, он остановился.

Она годилась ему в дочери — скорее даже во внучки. Как раз в нужном возрасте, — подумал он.

В синем платьице на тонких бретельках она казалась бледной и худой. И всё же в палантине и косынке, из-под края которой выбивались светлые волосы, было что-то одновременно невинное и томно-чувственное; она напоминала Грейс Келли в ранних фильмах.

Хокинсон убавил громкость Бенни Гудмена и перегнулся через пассажирское сиденье.

— В таких туфлях — к маяку? — крикнул он из кабриолета.

— Чёрт, каблук сломала.

Он усмехнулся.

— И куда же вам надо?

— Куда угодно, лишь бы подальше от этих поганых чаек. Ещё немного послушаю их ор — и свихнусь.

Хокинсон улыбнулся. Девчонка в синем платье ему нравилась. Ровно в его вкусе.

— Запрыгивай. Немного подвезу.

Она подставила лицо ветру, будто прикидывала, что хуже: сесть к нему в машину или и дальше терпеть визг чаек. Хокинсон смотрел на её маленькие груди, туго обтянутые платьем.

— Ладно, — сказала она наконец, — но станцию переключим.

Хокинсон распахнул дверцу.

— Как пожелаешь.

Она сунула ноги в туфли и села в машину. На миг задержав взгляд на её ногах, Хокинсон заметил: оба каблука целы.

Но какое это имело значение? Она уже сидела рядом — только это и важно.

Едва он прибавил газу, она принялась крутить настройку радио. Из динамиков грянул какой-то новомодный грохот. Она сделала громче и с довольным видом откинулась на спинку сиденья.

— Пристегнёшься? — спросил Хокинсон.

Она не шелохнулась. Глядя поверх утёсов на маяк, сказала:

— Я тебе доверяю.

Девчонка была именно такая, как ему нравилось. Хокинсон снова вдавил педаль.

Вдруг она скользнула ближе. Он не видел, что она делает, только услышал щелчок замка своего ремня безопасности; затем освобождённая лента скользнула поперёк его живота.

— Эй, я…

— Жизнь — это риск, верно, Эдди? — Она подмигнула ему. — Спорим, тот поворот ты ни за что не пройдёшь на девяноста?

Пульс у него подскочил. Откуда, чёрт возьми, она знает его имя?

— Быстрее, Эдди! Дай мне как следует… как раньше.

Как раньше? Хокинсон покосился на неё. Он не знал эту женщину!

Она сорвала с головы косынку и встряхнула длинными светлыми волосами. Потом сбросила с плеч накидку. Палантин и косынка оказались одним-единственным — в несколько метров длиной — шарфом, расшитым жемчугом.

Она вскинула руки, и шарф взметнулся за машиной, как флаг.

— Жми на газ, Эдди! — крикнула она.

— Послушайте, я сейчас…

Внезапно она придвинулась вплотную, на мгновение приподнялась на сиденье и просунула ногу к его педалям.

— Я сказала: быстрее!

Она поставила туфлю ему на ступню и продавила педаль до пола. Мотор взвыл. Боль пронзила ногу Хокинсона. Он дёрнул руль, и машину на секунду повело.

Когда он попытался убрать ногу с газа, она упёрлась спиной в сиденье и со всей силой надавила на педаль.

— Кто вы такая и какого чёрта вам от меня нужно? — выдавил он.

Только теперь он понял, что снова обращается к ней на «вы».

— Эдди, Эдди, Эдди, — вздохнула она. — Неужели такая плохая память?

Пока он мёртвой хваткой держал руль, она обмотала шарф вокруг его шеи и выбросила конец наружу.

— Чтобы ты не замёрз, мой сладкий!

В зеркале заднего вида Хокинсон увидел, как длинный шарф мечется за машиной. Жемчужины били по лаку кузова, ветер снова и снова вздёргивал ткань вверх и швырял вниз.

— Поездка окончена! Я останавливаюсь! — заорал Хокинсон.

— Лиза не хочет останавливаться.

Она снова вскинула руки.

Лиза? Откуда он знает это имя?

Хокинсон поднял глаза — и снова резко крутанул руль. Поворот перед маяком стремительно надвигался. Он бросил взгляд на спидометр. Стрелка дрожала у отметки девяносто.

Он попытался локтем оттеснить женщину обратно на её сиденье, но та оказалась неожиданно сильной. Каблук впивался ему в ступню.

— Лиза, мы погибнем!

— Ты погибнешь!

Девяносто пять километров в час.

В боковом зеркале Хокинсон увидел, как шарф коснулся асфальта и тут же взлетел снова. Если ткань запутается в задней ходовой части, шарф задушит его прежде, чем он успеет пискнуть.

Неужели эта девчонка хочет умереть вместе с ним? Она и вправду настолько безумна?

Он попытался сорвать шарф с шеи, но машина подпрыгнула на дорожной неровности, и Хокинсон тут же снова вцепился в руль обеими руками.

— Что вам от меня нужно?

— Какое имя последним зачеркнули в пассажирском списке «Фридберга»?

«Фридберг»! Внезапно он понял, откуда знает Лизу.

— Господи… это было десять лет назад!

— Последнее зачёркнутое имя! — потребовала она.

Сто десять километров в час.

Этот поворот ему не пройти.

— Я не знаю!

В ту же секунду машина перелетела через последнюю неровность и ворвалась в крутой спуск к маяку.

— Я не знаю!.. — закричал он.

Он и правда не знал.

Шины завизжали. Центробежная сила вырвала Хокинсона из сиденья.

Над их головами кричали чайки.

---

 

 

 

Отправить