Снейдер стоял перед комнатой посещений в колонии Вайтерштадт и просматривал дело аптекаря, которое выдали ему из архива.

У мужчины было длинное сложное двойное имя, но Снейдеру вовсе не хотелось его знать. Будет лучше, если он останется в его сознании анонимным аптекарем. Мужчина почти шестидесяти лет, с лысиной, лишним весом, фармацевтическим образованием, огромными комплексами неполноценности и наклонностями педофила. Тип без имени и фамилии. Аптекарь. Так и никак иначе Снейдер сохранит его в своей памяти.

— Я закончил. — Снейдер положил папку с делом на стол, при этом спрятав в рукаве ручку, которая лежала в папке. Сотрудники колонии этого не заметили.

Дверь открылась, и Снейдер вошел в комнату посещений, которая на ближайшие полчаса стала уединенной переговорной. Никакой прослушки, никакого видеонаблюдения — на этом настоял Снейдер.

Аптекарь поднял глаза. Его очки без оправы частично запотели от испарины и беспокойства. Под мышками тоже выступили большие пятна пота. На шее и руках у него была красная сыпь и корочки, видимо, потому, что он постоянно расчесывал свои гнойнички, бородавки и родинки. К тому же у него нервно подергивалось лицо. Может, это было наигранно, потому что он хотел убедить всех в своей психической невменяемости и так выпутаться из ситуации.

— Кто вы? Чего вы от меня хотите? Мой адвокат сказал мне, что я не должен ни с кем говорить. — Его голос звучал пронзительно и возбужденно, он практически захлебывался.

— Ваш адвокат абсолютно прав. — Снейдер сел на стул. — Вы не должны говорить со мной. Вы должны только слушать.

— Кто вы?

— Меня зовут Снейдер, я криминалист-аналитик и судебный психолог в Федеральном ведомстве уголовной полиции. — Он положил на стол свое удостоверение. — Я здесь, потому что волнуюсь за вас.

— Волнуетесь?

— Завтра будет оглашен результат вашей психиатрической экспертизы, — солгал Снейдер. — Он положительный. Это означает, что вы абсолютно вменяемы.

— Но…

Снейдер поднял руку.

— Вы сказали, что не хотите говорить со мной, вот и помалкивайте. Просто слушайте меня. — Он глубоко вздохнул. — Вы попадете не в лечебно-исправительное учреждение, а будете отбывать настоящий тюремный срок.

— И где же?

— Я знаю судью. На острове Остхеверзанд в Балтийском море. Остров-тюрьма строгого режима, построенная в 1933 году из увесистых мраморных валунов, с чрезвычайно мрачной историей. К сожалению, я слишком хорошо знаю ту тюрьму. Не лучшее место. Еда не такая вкусная, как в этой элитной колонии, нет бассейна и ухоженных внутренних дворов. К тому же там сидят, в основном, чеченцы, украинцы, арабы, синти и рома.

Мужчина взглянул на него.

— Цыгане?

— Если так скажете, вы мертвец. Но да, цыгане. Также там много серийных убийц и целая группировка неонацистов. Поэтому я здесь. Я хочу подготовить вас к тому, что ожидает в ближайшие пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет! Этого не может быть! А почему меня вообще должны туда перевести?

— Потому что в вашем случае судебный психиатр пришел к заключению, что вы не нуждаетесь в терапии.

— Но мне нужна терапия. Я болен!

— Конечно. — Снейдер улыбнулся. — Так утверждает большинство в вашей ситуации. Но трюк удается лишь единицам. А почему? Потому что вас всех легко раскусить.

— Что? Но…

— Простой пример, — перебил его Снейдер, подняв руку. — Почему вы зажимали девочке горло, когда насиловали ее?

Аптекарь почесал под мышкой.

— Почему? Девчонка хотела закричать и не умолкла бы. Ее мать стояла всего в нескольких метрах в торговом зале.

— Значит, вы не справились с ситуацией? — Снейдер наклонился вперед. — Вы испытываете приступ агрессии к маленькой семилетней девочке?

Аптекарь до крови расчесал себе предплечье.

— Мне нужно было заставить ее замолчать.

— Почему вы просто не вышли из комнаты, когда закончили?

— Я думал, что смогу успокоить девчонку.

— Получилось?

— Нет.

— Своей самонадеянностью вы уничтожили человеческую жизнь, — сказал Снейдер.

— Да, черт возьми, — выдавил мужчина.

— Один лишь этот короткий разговор показал мне, что вы холодный, расчетливый и абсолютно вменяемый человек.

— Черт! — Вместо раскаяния во взгляде мужчины читалось отчаяние. — А нельзя поговорить с судьей?

Снейдер помотал головой.

— Как уже сказал, я знаю судью, и он отец маленькой девочки.

— Вот дерьмо! — выдохнул Аптекарь. — Как там в Остхеверзанде?

— Вам нужно с самого начала быть сильным. Нельзя показывать слабые стороны своим сокамерникам. Если они спросят, почему вы там, — лгите. Ведь как только они узнают, что вы на самом деле совершили… — Снейдер покачал головой. — Насильники детей стоят в самом низу иерархии, и это нужно понимать в буквальном смысле слова.

— Но я не такой сильный. Меня же не могут просто так запихнуть к этим отбросам и выродкам.

Отбросам и выродкам? Снейдер чуть было не перепрыгнул через стол, не вцепился ему в глотку и со всей силы не треснул головой о стол.

— Вы справитесь, — вместо этого сказал он. — Вам просто нельзя каждую минуту жизни бояться или представлять, что может случиться в следующий момент. Что к вам под одеяло может забраться сокамерник. Постоянно жить в страхе перед тем, что произойдет следующей ночью, во дворе под открытым небом, в прачечной, мастерской или в кладовке с моющими средствами. Слышите, вам нельзя об этом думать!

— Да, конечно… — Аптекарь до крови искусал себе ноготь.

— Как я сказал, никакой слабины. Потому что если это начнется, то уже никогда не закончится. Даже одна неделя может тянуться чертовски долго. Пятнадцать лет вы так не выдержите.

— Но если это случится? — взвыл он.

— Ни в коем случае не зовите охранников, они вам не помогут. Это все только усугубит. Вы можете рассчитывать исключительно на себя. И если решите сопротивляться в самый первый раз, то вы обязаны одержать верх. Это важно! Иначе это их еще больше спровоцирует.

— Но если я не смогу?

— Тогда вам придется подчиниться. И так будет происходить каждую ночь, я гарантирую… и каждую ночь это будет все жестче. Я видел мужчин с такими тяжелыми повреждениями, что они умирали.

Аптекарь сглотнул.

— Умирали?

Снейдер махнул рукой.

— Вы не захотите это слышать.

— Почему? — настаивал Аптекарь.

— Все начинается с боли в животе. Небольшой разрыв кишки между анальным отверстием и мошонкой. Через него кишечные бактерии проникают в брюшную полость. Если вовремя не начать лечение, через двадцать четыре часа вы мертвец.

Аптекарь молчал.

Снейдер задумался.

— Вы были честны со мной, поэтому я похлопочу за вас и попрошу заключенных оставить вас в покое. Если повезет, у вас хотя бы вначале будет отсрочка. Потом вам придется держаться самому. Всегда думайте о том, что однажды вы выйдете и будете вести нормальную жизнь.

— Мне будет уже за семьдесят. — Аптекарь уставился мимо Снейдера в никуда.

— Это единственный совет, который я могу вам дать, — сказал Снейдер. — Учитесь быть сильным, так вы лучше всего переживете это время.

Аптекарь посмотрел на него, его нижняя губа дрожала.

— Вы за этим пришли сюда? Чтобы сказать мне это?

Снейдер кивнул.

— Это превентивная мера. Мне совсем не хочется расследовать еще одно самоубийство в Остхеверзанде. — Он поднялся и положил Аптекарю руку на плечо. — Всего хорошего.

— Я вас еще увижу? — взвизгнул мужчина.

— Нет — вас уже завтра переведут в Остхеверзанд.

Снейдер вышел, оставив на столе ручку.

Затем Снейдер выпил крепкий кофе. Он догадывался, что сейчас произойдет, и пытался тщательно стереть разговор из памяти. Навсегда! Чтобы осталось лишь анонимизированное воспоминание о жирном бледном типе.

Гони это от себя!

Идя по коридору, он пытался думать о чем-то позитивном, старался представить, как Кшиштоф с Майей и Эмили проводят будущие выходные — как более или менее нормальная счастливая семья, насколько это вообще возможно после случившегося.

Но потом внутренний голос, где-то глубоко в душе, сказал ему, что он ни на йоту не лучше монахини, которую собирался припереть к стенке. Ненависть, злоба, ярость, месть, возмездие — разве он руководствовался не теми же мотивами, по которым она убивала? Да, ты такой же, как она.

Нет, не такой! Я предоставил взрослому мужчине выбор.

Ты им манипулировал!

Как он поступит — только его решение. И если он действительно это сделает, то ничего другого и не заслужил. Каждый человек имеет право быть собственным судьей и палачом.

Резкий вой сирены пронзил Снейдера до костей. Неожиданно охранники, стоявшие в коридоре, засуетились. Все побежали к комнате посещений.

Только Снейдер остался стоять на месте. Он почувствовал тяжесть в желудке, словно там лежал тяжелый камень, его начало подташнивать. Снейдер проигнорировал горький привкус во рту, глубоко вдохнул, смял пустой пластиковый стаканчик, бросил его в мусорное ведро и пошел дальше.

Спустя полчаса Снейдер перевел двенадцать тысяч евро на банковский счет Высшего земельного суда и выслал судье подтверждение о переводе, после чего тот распорядился об освобождении Кшиштофа.

Вскоре Снейдер снова сидел напротив Кшиштофа.

— Что это была за сирена? — спросил поляк.

— Аптекарь покончил с собой.

— Вау. — Кшиштоф, лишившись дара речи, уставился на Снейдера.

Ручкой. Вообще-то Снейдер рассчитывал, что Аптекарь вскроет себе обе артерии металлическим зажимом от ручки. Но вместо этого тот всадил себе стержень в гортань и упал шеей на край стола, чтобы глубже загнать ручку в горло. На глазах охранников. И потом за несколько секунд задохнулся собственной кровью… или лучше сказать, захлебнулся.

Эффективно.

Будучи аптекарем, он знал, как это работает.

— Ты хреново выглядишь, — заметил Кшиштоф.

— У меня все отлично, — солгал Снейдер. Его голос прозвучал хрипло. — Мы можем идти?

— Я готов, — сказал Кшиштоф. — Только должен подписать несколько формуляров и забрать свои вещи.

— Поторопись, у нас не так много времени. — Снейдер почувствовал, что на лбу выступила испарина.

Кшиштоф поднялся.

— Да, я быстро, чтобы ты мог выйти на свежий воздух.

 

 

Отправить