ГЛАВА ВТОРАЯ: МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ

 

В колхоз я не поехал. Аккурат в день приезда умудрился заболеть и меня определили в факультетскую библиотеку. Там я честно проработал три недели оператором дырокола, прикрепляя районные газеты к подшивкам, пока мои товарищи — будущие акулы — пера собирали картошку. Правда, потом пришлось выстраивать с ними отношения самостоятельно, без учета «колхозного» опыта, но жизнь показала, что это и не было жизненно необходимо.

Уже позже, будучи в Израиле, узнал я замечательное слово «балаган» (на иврите — бардак, беспорядок). Вот примерно так и можно обозвать то, что на нашем факультете называлось учебой. «Журналистика» — типичная лженаука, вроде политэкономии. Научить ей невозможно — или есть к этому талант или нет. А все навыки получаешь уже в поле. Но нам это еще предстояло узнать.

О пользе высшего образования можно рассуждать долго. Насчет профессии — это точно не туда (исключение, на мой вкус — медики и юристы). Зато — окно в мир, иностранные языки (если учат), будущие связи (часто случайные) и навыки пребывания в коллективе.

Преподаватели были разные. Одни до ужаса нудные и неинтересные. На лекции других ходили даже самые отъявленные прогульщики. Вот, например, декан наш, Шинковский — человек был весьма непростой и, поговаривали, дюже охочий до юных студенток. Но лекции свои по практической журналистике читал так, что ими просто заслушивались. Был у него такой прием: он иногда задавал какой-то неожиданный вопрос: Кто мне скажет, какая компания в этом году имела самый большой торговый оборот в мире? И тот, кто правильно на него отвечал, получал пятерку автоматом. На вышеупомянутый вопрос правильно ответил Женька Шестаков, и Шин свое слово сдержал. Кстати, прокалывался он таким образом обычно раз в семестр.

Философию читал нам некто Барыш, в точном соответствии с этой наукой, был ужасно нудным. Нет, вещи он, может быть, рассказывал интересные, но обладал таким заунывным голосом, что мы засыпали на его лекциях. В буквальном, смысле. Лекции Барыша отлично помогали бы от бессонницы, но в силу возраста и образа жизни, ею никто из нас не страдал. Справедливости ради, Барыш сам все это охотно признавал, мужик был не злой.

Русскую литературу преподавал Ильичев. Потрясающе интеллигентный и образованный, он совсем не умел держать аудиторию, и лекции его превращались в тот самый балаган (см. выше). К концу занятий его уже никто не слушал, в аудитории стоял жуткий ор, примерно, как в израильской школе. Но ему было наплевать, он любил русскую литературу, а то, что его любовь не разделяли студенты, ему было все равно. Экзамены он принимал своеобразно. Был у него, к примеру, «счастливый билет». Студент, который его вытягивал, автоматически получал пятерку. А зачеты он просто ставил всем. Дожидался, пока все соберутся, потом объявлял благодарность тем, кто пришел и собирал зачетки. Его любили.

Валерий Михайлович Теплюк был факультетской звездой. В буквальном смысле. Руководил он кафедрой, был единственным доктором наук на факультете, при этом из общения с ним постоянно возникало странное ощущение, будто общаешься не с ученым, а с интеллигентным сантехником. Шуточки-прибауточки, истории из жизни, рассказы, как служил на флоте. Почерпнуть из его лекций что-то полезное было просто невозможно, зато и проблем особых он студентам не создавал. Любимая фраза его была такая: «Самым приятным моментом в воспитании моей дочери был момент ее зачатия». И в том же духе все два года, пока он читал нам свои курсы.

В конце года каждый из нас сдавал ему длиннющий реферат на какую-нибудь весьма отвлеченную тему. Мне вот досталась «Социальные функции журналистики». Чего-то я там такое переписал из его же собственной книги, потратив сколько-то рублей на ее покупку, тем мое теоретическое обучение социальной ответственности в будущей профессии и закончилось. Студенческая легенда гласила, что рефератов он, отродясь, не читал, кроме заглавия и первой страницы. Однокурсница Вика Субботенко, которая Теплюка органически не переваривала за словоблудие, решила это проверить. Ее реферат на тему «Социальная ответственность журналиста» оформлен был красиво, первая страница выглядела очень умной, остальные тридцать содержали аккуратно переписанный рассказ Рэя Брэдбери из его «Марсианских хроник». Вика получила заслуженную пятерку на двоих с Брэдбери, и так легенда оформилась в быль.

Преподавательница политологии очень любила приводить к нам разных иностранных преподавателей, чтобы, так сказать, расширять кругозор. Вот, приволокла она как-то на лекцию какого-то китайца из дружественного университета северной провинции, граничившей с Приморьем. И мы с ним беседуем о том, о сем. Он, по легенде, знал русский, но чуть лучше, чем я знал китайский. Она сидит с ним рядом и когда студент задает вопрос, громко, как глухому, по складам, повторяет вопрос ему в ухо. Он, если смысл понимает, отвечает. Аудитория веселится, он, поощряемый смехом, сидит лыбится. И тут кто-то задает вопрос дня: «А что, в Китае есть вообще национальности, не одни же там китайцы живут?» Он, когда смысл сказанного доходит, кивает головой, говорит: «Да, есть. Вот такие-сякие, уйгуры, киргизы, дауры»… Пауза… «А еще есть такие хУи». В аудитории на пару секунд повисла мертвая тишина, пока с задней парты не раздался полусонный голос Димы Судакова, который тихонько себе дремал, но самый важный момент не пропустил: «Ну, эти-то везде есть». На этом, собственно, общение пришлось заканчивать. На хохот прибежала даже секретарша из деканата.

Странно, но память моя, вроде хорошая и до сих пор относительно твердая, не сохранила имена многих преподавателей, которые были к студентам лояльны. А вот всяких садистов, любивших поиздеваться, запомнил хорошо. Это, вероятно, такое своеобразное проявление «стокгольмского синдрома».

Была у нас, например, Галина Евгеньевна Леонова. Преподавала она технику печати. Мучила нас страшно. Муж ее был какой-то директор крупного оборонного завода, и материально ее заинтересовать было невозможно, да и не особо это было принято в те времена. Так что издевалась она над нами исключительно из любви к искусству. Бабашки, марзаны, нонпарели, верстка, линотипный набор и высокая печать. Все это был вчерашний день, мир, да и СССР вместе с ним, хоть и с некоторым опозданием, переходил на офсетную печать и компьютерную верстку, а мы все мучились, вымеряя эти проклятые нонпарели. Экзамен я сдавал пять (5) раз. Единственный предмет за все время учебы, из-за которого я едва не вылетел из универа. Последняя попытка была предпринята за четыре часа до отлета домой к родителям, и я твердо решил улететь, несмотря на результат. Перед началом экзамена пытался ее разжалобить, мол, билет, самолет, родители скучают и все такое. Но с тем же успехом антилопа может попытаться разжалобить крокодила, который не ел два месяца и тащит ее в воду.

Преподавала она по какому-то особому учебнику, который в университетской библиотеке содержался в количестве пяти экземпляров на 75 человек курса, и не сыскать его было днем с огнем. И вот я сижу на экзамене, билет жжет карман, автобус в аэропорт отходит через час, а я плыву. Первый вопрос кое-как осилил, макет с трудом нарисовал, а ответ на второй не знаю никак. Хоть тресни. И маячит передо мной призрак армии вовсю. А на столе у Галины Евгеньевны лежит, в полуметре от меня, тот самый проклятый учебник. И я, чуть не плача, смотрю на него, как на спасательный круг. И вдруг Леонова встает и говорит, что ей срочно нужно в деканат, выходит и пропадает на десять минут. Я хватаю учебник, переписываю ответ на злосчастный вопрос и экзамен сдаю. До сих пор не знаю и уже никогда не узнаю, специально она вышла, чтобы я списал или так повезло.

А еще был у нас человек-легенда Григорий Иванович Костиков. Преподавал он политэкономию, та еще лженаука, почище журналистики. Так вот, этот самый Костиков парней ненавидел люто, а вот девушек любил. Правда, учитывая перенесенный инсульт, любил он их платонически. Короткой юбки для экзамена было достаточно, чтобы сдать. Нам было сложнее. Ходил с палочкой, один глаз не видел, за что имел Григорий Иванович кличку «Капитан Флинт» и характером обладал соответствующим. Каждое занятие он начинал с напоминания, что армия по нам плачет и что он сделает все возможное, чтобы нами ее ряды пополнить. Однажды он упал и сломал здоровую ногу. Радости нашей не было предела, но Костиков не разочаровал. Мы как раз у входа в наш корпус обсуждали эту прекрасную новость, когда у однокурсников, которые стояли лицом к дороге полезли на лоб глаза. На вершине холма, на костылях, стоял Григорий Иванович и обозревал окрестности, точь-в-точь, как Кутузов при Бородине. И взгляд его не сулил нам ничего хорошего.

Физкультурника нашего звали Рамиль Эльдарович Хабибулин и был он — патологический садист.

Как говорил один из персонажей фильма «Спасение рядового Райана», его собрали из кусков убитых солдат. Он любил давать трудновыполнимые упражнения и часами издевался над нами в спортзале.

«Зачет получит тот, кто сделает вот так», — и шеей из стороны в сторону двигает, как в индийских танцах. После нескольких попыток я это дело освоил. А вот мой однокурсник Дима Гарянин — никак. У него была шея борца.

Помешан Рамиль был на «отработках» — пропустил занятие, отмотай сколько-то кругов по стадиону. А однажды, осенью было дело, заставил отжиматься прямо в осенних лужах. Я замерз так, что не мог завязать шнурки на кедах.

Бакшин, который читал нам какую-то ерунду про профессиональные приемы журналистики, исповедовал принцип — пришел на все лекции, получи пятерку автоматом. Я решил судьбу не испытывать, потому что никаких учебников и материалов по этому курсу не было, а все лекции сводились к рассказам из его богатого жизненного опыта: «Вот был у меня сотрудник в газете, который приходил на работу, вешал пиджак на стул и уходил по своим делам. И никто не придерется, вроде человек на работе, только вышел на минутку». Честно отходил на все занятия и свою заслуженную пятерку получил.

Спросите, интересно ли было? Да как сказать. Учились мы на самом переломе эпох, и трудности, которые мы преодолевали, нынешним студентам даже не снились, ни в каком страшном сне. Я был советским студентом, потом стал — российским. Начинал учиться в одной стране, закончил в другой. 90 процентов знаний, которые пытались вложить нам в головы — оказались никому не нужной шелухой, которая там и не задержалась.

Пустые магазины, очереди за хлебом, деньги, которые на глазах превращались в бумажки. Обычно, возвращаясь с каникул, я пер здоровенный рюкзак, набитый пополам тушенкой и сгущенкой. Варил себе какие-то супы из пакетов, на них, вероятно и нажил себе проблемы с желудком. Как-то приволок с Камчатки среди прочих деликатесов, здоровенный кусок сыра и масло. Встречал меня в аэропорту мой университетский дружок Вадик Кочугов. А та самая дальняя родственница куда-то уехала, и квартира была наша. Мы устроили пир, только вот хлеб купить не смогли. И прямо как в той поговорке: масло мазали прямо на сыр. Вадик, впоследствии сам ставший преподавателем, очень полюбил рассказывать эту историю студентам. Но все искупалось энергией молодости…

Первая моя практика случилась в районной газете «Ленинское знамя» города Елизово. Год на дворе был 1990-й, Союз трещал по швам, свободы было хоть отбавляй. И я это активно принялся реализовывать, бичуя и вскрывая социальные язвы. Нам же преподавали «Социальную ответственность журналиста». Забыв, правда, упомянуть, что она довольно часто переходит в ответственность судебную. Добичевался и довскрывался я аж до двух исков, едва ли не единственных на тот момент в истории издания. Чем заслужил гнев главного редактора, осторожное уважение коллег (вот отморозок!) и интерес общественности.

Вторая практика была у меня на телевидении. На Камчатке была компания ТВК, одна из первых частных в России, с чьим бывшим главным редактором Володей Ефимовым мы до сих поддерживаем отношения. Телевидение было любительское, для такого я впоследствии придумал термин «кастрюльное». Делалось все на коленке, сюжеты снимали сами — бери вот камеру и вали на съемку. Качество съемки, текстов и вообще работы, как таковой — никого особо не интересовало. Зато было весело, никто не стоял над душой.

Тогда же попал я в свою первую настоящую командировку. С рыбнадзором охотился за браконьерами по камчатским рекам. Это уже впоследствии я узнал, что рыбнадзор и есть главные браконьеры, но тогда они мне казались вполне себе благородными борцами за природу. Такой Камчатки я, проживший там много лет, не видел. Река Еловка, прямо как из романа «Угрюм-река». Большая, широкая, скалистые берега, поросшие соснами. А по реке перла рыба. Знаменитый камчатский лосось шел на нерест. Сначала мы летели на вертолете, и я видел в море настоящую реку из рыбы — огромный черный поток, который втягивался в устье. Потом шли на лодке по Еловке, и мотор захлебывался — винт резал рыбу, а за «Зодиаком» тянулся кровавый след. Ночевали под открытым небом на острове. Мне, как гостю, выделили место в лодке. Проснулся я от автоматной стрельбы и первое, что увидел — над головой проносятся трассеры, с воем отлетая от камней на рикошетах.

Высунул голову и разглядел здоровенного медведя, который стоял метрах в десяти и с любопытством, совершенно игнорируя выстрелы, разглядывал меня. Потом счел, видимо, недостойной добычей и убрел в темноту под крики и ругань инспекторов. Медведей я в тот раз насмотрелся на всю жизнь. Сытые и довольные (рыбы было полно) бродили они десятками вокруг нас и совершенно не обращали внимания. Самый близкий контакт случился день на второй — когда один из них подошел с подветренной стороны и нас не учуял. Зрение у этих зверей не очень. Когда здоровенная туша оказался от нас метрах в пяти, медведь так и продолжал двигаться, пока не уперся бы носом в объектив нашей камеры, инспектор покрыл его в три этажа и мишка ускакал в кусты. Звери они, кстати, весьма трусливые. Но их трусость и представляет самую большую опасность. С перепугу мог бы и наброситься.

После командировки сделал я свой первый документальный фильм «Война». Про войну с браконьерством на камчатских реках. Лишь много позднее узнал я масштабы этого браконьерства, сколько оно дает денег, кто этим пользуется и до сих пор удивляюсь, как на Камчатке до сих пор еще водится рыба. А главным, пожалуй, итогом этого путешествия стало понимание того, что с выбором профессии я не ошибся.

Тогда же угодил я самую настоящую авиакатастрофу. У вертолета, на котором мы возвращались из рейда случилась разбалансировка винта. Машину в полете внезапно затрясло, а потом она камнем рухнула вниз. Прямо в реку. Но в реке оказалась песчаная коса, высота была маленькая и приземлились мы, хоть и жестко, но вполне благополучно. Меня сильно приложило при падении о стойку шасси. Но пилоты за шиворот вытащили из вертушки, швырнули в реку и еще четверть часа стояли мы по пояс в воде и ждали: взорвется вертолет или нет. Не взорвался.

Дэвид Блюм был евреем, но совершенно не еврейской внешности. Высоченный командир боевого вертолета на канадском эсминце. Впервые в порт Владивостока пришли с визитом три боевых корабля НАТО.

При ближайшем рассмотрении враги наши оказались вполне себе симпатичными, дружелюбными и никакой агрессии не проявляли. Скорее наоборот. Посещение было свободное, и весь Владивосток дружно направился, во-первых, посмотреть на этакое чудо, а во-вторых, кто умел — попрактиковаться в английском.

Я более-менее разговаривал и познакомился с этим вертолетчиком. Мы подружились, и пока канадцы стояли во Владивостоке, водил его по городу, даже угощал мороженым. Однажды, остановились мы у автомата по продаже газировки, и я, к его неподдельному ужасу, выпил из общественного стакана.

Дэвид с опасливым уважением посмотрел на меня, но повторить мой подвиг отказался. В предпоследний день визита он пригласил меня в корабельный офицерский бар. Я в баре был впервые, то, что стояло там на полках тоже соответственно видел первый раз. О чем и заявил своему новому приятелю, мол, желаю попробовать всего. Он с некоторым сомнением посмотрел на меня, но отговаривать не стал. Пили мы по рюмке из каждой бутылки. После первой мне стало любопытно, после третьей — хорошо, дальше все было уже как тумане. Особенно, если учесть баночное пиво, которое мы на весь этот праздник навесили. Воспоминания отрывочные. Вот мы с Дэвидом в обнимку поднимаемся на верхнюю палубу, и он предлагает покатать меня на вертолете. Я сомневаюсь, но он настаивает.

Машина стояла на палубе, огражденная такими неубедительными канатиками. Преодолеть мы это препятствие не смогли. Канадские морпехи, охранявшие порядок, в конец концов, вежливо спровадили Блюма в его каюту, а меня отправили на берег. Когда я, плохо соображая и шатаясь, спустился по трапу и обернулся, то увидел совершенно эпическую картину. Выглядела она примерно так: отряд боевых кораблей вернулся после тяжелого боя, и на берег сгружают убитых и раненых. Причем первых — значительно больше. Как мне потом рассказывал Дэвид, владивостокских девушек искали по всем закоулкам кораблей до утра. А утром канадцы ушли. Мы с Блюмом еще два года переписывались.

Со второго курса у нас началась военная кафедра. То, кстати, ради чего многие мои однокурсники в университет и пошли. Два раза в неделю, часов по пять, валяли мы дурака в классах, рисовали всякие схемы, вроде «Взвод в обороне», разбирали-собирали автомат и слушали рассказы бывалых офицеров. Один из них, подполковник К., читал нам тактику. Хромал он сильно, глаза у него были какие-то бешеные и спорить с ним было страшно. Он как-то быстро терял контроль и начинал орать. Оказалось, воевал он в Афганистане, там был тяжело ранен, контужен и отправлен досиживать до пенсии в университет. Это уже потом я узнал, что есть такой «посттравматический синдром». А тогда мы два года все его проявления наблюдали воочию.

После четвертого курса отправили нас на военные сборы. Об этом надо отдельно.

Лямку мы тянули в кадрированной дивизии в Лесозаводске. Кадрированная, значит, сильно сокращенная — полсотни офицеров и столько же солдат. Случись с кем война, дивизию наполнили бы такими же обормотами, вроде нас. Слава богу, война в те времена ни с кем не случилась. Началось все с переодевания. Прибыли мы, значит, в расположение и повели нас на окраину военного городка, где стояли гигантские ангары, в каждый поместились бы по пять самолетов. Представляю, как мучились в Пентагоне, рассматривая спутниковые снимки и вычисляя, что за секретное оружие содержится в этих хранилищах. А там содержались — сапоги. Обычные кирзачи, всяких размеров, которым склады были завалены от пола до потолка. Нам выдали сапоги требуемых размеров, по две пары портянок, да-да, портянок. Носки тогда российская армия еще не освоила. К слову, на носки армия перешла только спустя 20 лет. Примерно в одно время с тем, как израильская стала переходит на альтернативные виды энергии. Каждый, как известно, выбирает свой путь прогресса. Через три дня мои кирзачи из 42-го размера стали 44-го и приходилось пихать в каждый по две пары портянок. Ну, запах — сами понимаете…

Полевой лагерь, где мы прослужили целый месяц, представлял из себя несколько дощатых бараков с жестяными крышами. Днем они немилосердно раскалялись, про кондиционеры там никто не слышал и жара внутри, даже ночью стояла просто адова. Простыни обливали водой и только так засыпали. Туалетом служила огромная яма, на которую крест-накрест были положены четыре огромные доски. Нужду справляли, сидя на них, балансируя, чтобы не упасть и обязательно с зажженной папиросой. Дым от табака помогал отгонять комаров, которые слетались со всей округи и норовили ужалить в самое туда.

Как ни странно, учили нас на совесть. Стреляли, бегали, прыгали, короче, то, что при обычной службе размазывают на два года, нам спрессовали в 30 дней. В один из этих дней повели нас стрелять из гранатометов. Здоровенная труба РПГ, каждому давали сделать по пять выстрелов. Мишенью служил щит, с натянутой посередине парусиной, изображавший танк. Первым поставили палить Вову Качковского, который из нас был от армии и всяких военных дел, пожалуй, дальше всех. Гранатомет он брал в руки, как ядовитую змею. Но первым же выстрелом Вова, предварительно зажмурившись, засадил гранату в крестовину мишени, сломав ее напрочь. Офицер, руководивший всем этим безобразием, лишь удивленно поднял брови.

На сборах, кстати, я увидел, как реально умеют стрелять. Мы как раз пытались попасть по мишеням из пулемета и все, как один мазали. После очередной неудачной серии дружно разгалделись, мол-де, мишени стоят неправильно, трава на поле не скошена, цели закрывает, оружие не пристреляно и тому подобные претензии. Тогда наш полковник, руководивший стрельбами, кивнул незаметному капитану. Тот не спеша, подошел к пулемету, вскинул его на руки и тремя короткими очередями свалил три мишени. Мы все дружно заткнулись.

Для вождения брони дивизионное начальство от своих щедрот выставило нам четыре БТР-50. Хламье, помнившее времена Вьетнама и Шестидневной войны. Водители из нас были еще те, тяжелые машины то со страшным ревом начинали скакать по полю, то, изрыгая клубы черного дыма, не могли сдвинуться с места. Каждый второй вылезал оттуда с расквашенным носом или выбитым зубом. Налет вражеской авиации не справился бы с бронетехникой лучше, чем наша группа. Два из четырех БТРов мы сломали сразу, оставшиеся два добили на следующий день. Решением экзаменационной комиссии, члены которой были с тяжелого похмелья от выставленной нами накануне водки, вождение нам зачли единогласно, а технику отбуксировали на ремонт.

Одного месяца в армии мне хватило понять, что это не мое призвание.

Мыться нас возили в полковую баню один раз в неделю. Везли в открытых грузовиках, по проселочной дороге, в жутких клубах пыли. Те, кто ехали в передней машине к приезду после помывки оставались относительно чистыми, остальные, матерясь, бежали в душ, смывать с себя пыль. Душ был такой — на высокой деревянной подставке стояло ржавое ведро, в днище которого был врезан кран. Воды никакой не было, возили нам ее цистернами. Потому мылись так: наливали пару литров: один намыливается, другой смачивает себя, третий ждет очереди, чтобы смыть мыло. Ведра хватало на целую роту. Кормили ужасно, до сих пор с содроганием вспоминаю эту «пищу».

Ее вечно не хватало, повар, из контрактников, варил мало, и последним в очереди обычно не доставалось. И вот, однажды, те, кому опять не досталось, пообещали повару навалять, если опять не хватит. Приходим на обед, а еды — похлебки из картошки с тушенкой, хоть залейся. Повар все добавку предлагает. Наелись, стало быть, до отвала, а к вечеру весь лагерь торчал в сортире и был совершенно небоеспособен. Выяснилось, что этот кретин сварил обед и, убедившись, что его точно не хватит (вышло даже меньше, чем обычно), ахнул в котел два ведра сырой воды. Хватило всем, во всех смыслах. Второй такой же случай массового поноса приключился от вполне цивильной еды. Папа одного из товарищей приехал его навестить и привез жареную курицу. Вез он ее несколько часов по лютой жаре в машине без кондиционера. А товарищ, значит, щедро с нами поделился. Эффект был тот же, что и от сырой воды в похлебке.

Государственный экзамен мы сдавали в поле. Стрельба по мишеням, стоя, лежа и все такое. Мухлевать было невозможно, дивизионное начальство прислало наблюдать за нашими мучениями своего представителя, и он стоял над душой у преподавателей и не давал им подсуживать. Я, поскольку видел довольно близоруко, одолжил у приятеля очки. В полном соответствии с законами мироздания, когда подошла моя очередь палить, пошел дождь, залил мне стекла, и я отстрелялся в белый свет, как в копеечку, ни черта не видя, и никуда, разумеется, не попал. Но стрельбы нам зачли. Как-то военные между собой все-таки договорились. Мы накануне скинулись, выставили офицерам ящик водки, полагаю, они со своими коллегами просто поделились.

На экзамене по тактике поставили нам боевую задачу — выдвинуться, перегруппироваться, атаковать, захватить к такому-то часу и тому подобное. Оружие не дали, во избежание несчастных случаев, зато на каждый взвод выделили рацию и карту. И пока мы брели в пыли, разыскивая проклятый «рубеж сосредоточения», наш радист Женя Шестаков, от нечего делать представившись командиром учений, надавал соседнему взводу вводных и загнал его на какую-то высоченную сопку. Пока коллеги сообразили, что их дурят, уже настоящий командир учений вовсю орал на них по рации. Наконец, рубеж отыскался, и мы бросились в атаку. Бежали, орали, пока не догадались взглянуть на карту и поняли, что бежим мы не в ту сторону. В эфире стоял сплошной мат. К тому месту, которые должны были «захватить» мы уже не прибежали, а приползли, все в мыле и часа на два позже назначенного срока.

Закончились сборы в поезде Лесозаводск-Владивосток грандиознейшей пьянкой. Накупив в пристанционном ларьке какого-то спирта, пили мы его, разбавляя водой из-под крана, а соседи по вагону — китайцы, с ужасом за всем этим наблюдали. Спирт был ужасен, один из ребят-химиков, хлебнув его, сморщился и произнес фразу, ставшую впоследствии мемом (тогда этого слова еще не знали): «Сплошные изометиловые соединения». Впрочем, эти самые соединения никому вреда, кроме банального похмелья, не причинили.

На пятом курсе, где учебы уже, как таковой, не было, писали мы диплом. Я себе выбрал тему: «Организация коммерческого телевидения». Дело происходило уже в новой России, и телекомпании открывались одна за другой. Я тогда трудился на телекомпании «Лица», потому кое-какое представление о том, как работают коммерческие компании все же имел. Ненормированный рабочий день, зарплата, которую давали нерегулярно и частями, одна камера на всю компанию, сегодня снимаешь репортаж для новостей, завтра мастыришь какую-нибудь биржевую аналитику, а послезавтра — рекламный ролик с овощебазы и тому подобное. Руководитель мне попался суровый — Ткачев. Был он весь такой — зубр от журналистики, студентов любил погонять, опять же все его лекции сводились к рассказам из личного и профессионального опыта. Этого добра у него, правда, было, хоть отбавляй. Вся беда с моим дипломом заключалась в том, что одновременно с преподаванием трудился он в одной частной телекомпании, а я, соответственно, в конкурирующей фирме. И директора нашего, Таню Шеметову, Ткачев просто не переваривал. А времена на дворе стояли докомпьютерные, диплом, все его 50 страниц, писал я от руки. Потом машинистка на местном телевидении мне его за отдельную плату перепечатывала. И платить мне пришлось два раза. Потому-что первый вариант, который я вымучивал месяца три, Ткачев немилосердно исчеркал всякими пометками и замечаниями. Но его придирчивость к содержанию, а особенно, к срокам, принесла мне неожиданную пользу. За две недели до защиты я, к своему удивлению, обнаружил, что диплом готов, напечатан и подписан. Это в то время, когда многие мои однокурсники к нему еще и не приступали.

Кстати, о компьютерах. Не то, чтобы их совсем не было, но доступ к ним был весьма ограничен. Один из приятелей, Сережа Тимаков, свой диплом набрал на компьютере, сверстал, оформил всякими красивыми картинками и на защите получил овации комиссии и пятерку. Потом, уже на гулянке по поводу окончания универа, он рассказывал, что содержала его работа какую-то несусветную ахинею, но форма победила. А другой однокурсник — Сашка Михайлов, который тоже трудился в некой компьютерной фирме, для диплома нашел какую-то книгу. Отсканировал ее и за одну ночь зафигачил 25 страниц — сразу половину от требуемого. Дальше с Сашей произошла типичная история «головокружения от успехов». Вместо того, чтобы следующей ночью сделать оставшиеся 25 и отдыхать, он все время до защиты как раз отдыхал, ходил по общаге и ржал над теми, кто пишет диплом от руки. Опомнился, когда до сдачи готового диплома оставалась буквально одна ночь.

Оппонентом моим был преподаватель Василий Михайлович Кузнецов. Оппонент, этот тот, который хвалит на защите и помогает спорить с комиссией. Я к нему подкатывал несколько раз, мол, Василь Михалыч, почитайте хоть, он все отмахивался. Наконец забрал у меня копию и сказал, что встретимся на защите. Вот мы там и встретились. Только его увидев, я сразу сообразил, что ничего он, конечно, не читал, а потом еще и выяснилось, что свою копию он забыл дома. «Ты что, сегодня защищаешься?» — с некоторым недовольством в голосе спросил он. Потом взял у меня мою копию, пролистал, как колоду карт и вдруг, совершенно неожиданно подмигнув, утешил: «Не ссы, защитишься, как надо». Я шел на комиссию совершенно потерянный, понимая, какой меня с таким оппонентом сейчас ждет жуткий провал. Выяснилось, что никогда до этого я так в людях не ошибался. Вася вышел на кафедру, простер в мою сторону руку и четверть часа двигал речь, из который выходило: такого содержательного диплома он еще за всю свою университетскую карьеру не читал (с парой цитат, непонятно откуда взявшихся), что Сергей проделал колоссальную работу по сбору информации (на этих словах я чуть не подавился), что теперь развитие коммерческого телевидения в России имеет под собой прочную теоретическую базу, и что если комиссия оценит этот, без сомнения, выдающийся труд меньше, чем на пятерку, он немедленно уволится (тут уже чуть не подавились члены комиссии, а многие едва не зааплодировали). Короче, пятерку мне поставили.

На госэкзаменах все было несколько проще. Я уже говорил, учили мы невесть что. Советская теория уже была похерена, а новой еще не придумали. Поэтому, экзаменовали нас по всякой лабуде, которую писали прямо на ходу, при нас. Все безбожно списывали, я, чтобы сильно не напрягаться, шпаргалки писать не стал, а приволок на экзамен свою лекционную тетрадь. Когда я сел на стул, обнаружил, что сидеть страшно неудобно. Подкладка была вспорота и под нее, кто-то из тех, кто сдавал до меня, напихал своих конспектов. Короче, все сдали.

Спустя примерно неделю после того, как закончились госы и защиты, попросили нас зайти в военкомат, вроде как, с учета сняться. Тут мы узнали радостную новость, что военную кафедру нам, конечно, засчитают, но наши знания и навыки, на ней полученные, нужны российской армии, потому гремим мы все, лейтенантами, на два году в пехоту. Это уже потом, спустя годы, я сообразил, что попади в армию, были у меня все шансы поехать на Первую чеченскую войну. Она же как раз началась через полгода после описываемых событий. Но и без всякой войны служить я не собирался, помня завет моего дяди Левы: «Серега, Красная армия и без нас всех сильней». Завет этот, кстати, в семье соблюдался, никто из мужчин в армии не служил. Первым его нарушил мой младший брат, который, правда, загремел в армию израильскую. Но зато там отслужил по полной программе, за всех нас. Возвращаясь к моей истории, когда девушка-делопроизводитель меня спросила, куда я убываю, я сказал, что на Камчатку к родителям, а сам убыл в Хабаровск. Непобедимая и легендарная меня так и не нашла.

Отправить