С ручкой и блокнотом

 

Работа по-прежнему состояла из бесконечных командировок. Типичная: выхожу из дома, за спиной рюкзак, в котором блокнот, ручка, кошелек и паспорт. Приезжаю в редакцию, звонит координация — летишь с Шойгу на наводнение в Дагестан, потом сразу обратно. Звоню жене, предлагаю поужинать вместе. Часа через три вылезаем из самолета в Махачкале, потом летим на вертолете, министру нужно осмотреть пострадавшую территорию. Возвращаемся в аэропорт Махачкалы, там ждет спутниковая тарелка, чтобы перегнать материал в Москву, погрузиться в самолет и улететь из солнечного Дагестана к такой-то матери. Ага. У начальства свои виды, мне поступает команда оставаться на месте и снимать борьбу с наводнением, коллеги с других каналов, хихикая и строя рожи, поднимаются на министерский борт, а я стою посреди летного поля и понимаю, что ужин наш накрылся. Причем, накрылся он на две недели, именно столько я проторчал в маленькой, но гордой республике.

И опять — из личных наблюдений. Министр прилетел, покатался на вертолете, дал всем интервью, потом отбыл восвояси. Из картинки, складывающейся на федеральных каналах, — работа кипит, спасатели трудятся, Шойгу лично следит, вот прилетел, всем навтыкал, руководство республики похвалил, короче, все отлично. Да ни черта. За те две недели, что мы таскались по всему Дагестану, не увидел я ни спасателей, ни технику, про которую рассказывал министр. Приехали в одно село, часть его смыло, а жители уцелевших домов сами строят дамбу, проклиная власть, Москву и все на свете.

Или вот: Алена на Камчатке, навещает родителей, я в Москве. И вдруг приказ: срочно лететь на полуостров, там тряхнуло Корякский автономный округ и надо все это дело освещать. Я звоню жене, мол, дорогая, не поверишь, но скоро увидимся. Она радуется, увы, сильно преждевременно. Я лечу не обычным рейсовым самолетом, который во столько-то вылетел, во столько-то, плюс минус, прилетел. Этот же вылетал из военного аэродрома Чкаловский, тут задержались, здесь не успели, с двумя посадками — в Красноярске и Иркутске. До Камчатки мы добирались почти сутки. Когда я вылез из самолета в Петропавловске-Камчатском, первое, что я увидел, катившийся мимо в сторону взлета борт «Аэрофлота», внутри которого сидела моя жена. Встретились мы только через 10 дней.

Вот чего я много повидал и изучил — так это тот самый «глубинный русский народ» или «государствообразующий», как теперь принято его называть. И общение в этим самым народом вызывало у меня чувства, мягко говоря, противоречивые.

В той командировке угодил я в поселок Оссора, который от толчка пострадал сильнее всего. Как обычно — многоэтажные дома на краю земли, инфраструктура, как будто позавчера тут отбивали высадку японского десанта, повальное пьянство и полная безнадега. Для начала разговора вот наш маршрут: ни свет ни заря едем с эмчеэсниками в аэропорт Петропавловска, оттуда летим на Як-40 в Палану, столицу КАО, оттуда на вертолете в Оссору. Но в Оссоре сесть нельзя, строители поселка не озаботились созданием аэродрома. Вертолет садится с другой стороны залива, а уже оттуда добираемся на машине Уазике-буханке до Оссоры. При этом, московские мудрецы снабдили нас аппаратурой для прямого включения, это примерно 5 мест багажа, плюс штатив, камера и собственное барахло. И мы все это таскаем, в самолет, из самолета в вертолет, из вертолета в машину, из машины на улицу и кроем в три этажа начальников. К слову, все это добро не пригодилось ни разу. У местных наше появление вызвало почему-то приступ раздражения. Вот идем мы с ребятами из местной администрации посмотреть потрескавшиеся многоэтажки, а местные мужики, все пьяные, орут нам вслед всякую непотребщину, типа — понаехали. А сотрудники администрации рассказывают, что пытались привлечь их к разбору завалов, надо вот, например, котельную очистить, палатки ставить — ни фига.

Сплошной мат и в промежутках — я вам, суки, налоги платил, давайте работайте. Большая часть из тех, кто это проповедовал, последние лет 10 не работали, жили пособиями и никаких налогов сроду не платили. В принципе, это было характерно для всего Дальнего Востока — временщики, приехавшие за длинным рублем в советское время и застрявшие там надолго. Как-то в Петропавловске наблюдал такую сцену — разрытая траншея, там лопнувшие трубы, тепла и горячей воды нет во всем районе, январь на дворе, холод собачий, два пожилых сварщика возятся, пытаясь хоть что-то исправить. А над ними стоят три пьяных местных жителя, один из которых орет, что он слесарь-судокорпусник и кто так, блядь, варит, я вот шов, как ниточку, сука, а этим руки поотрывать. Спуститься и помочь? Нет, такой вариант не рассматривался. И так сплошь и рядом.

Впрочем, среди командировок во всякие дыры случались и поездки совершенно экзотические. Одно время включили меня в пул (команда журналистов, сопровождающих высокопоставленное лицо) премьер-министра Фрадкова. И вышеозначенный премьер-министр решил посетить Монголию.

Я вообще-то в пуле работать не люблю. Для этого надо иметь определенный склад характера и профессиональные навыки. В поле мне работается свободнее — сам себе велосипед. Зато тут ни о чем думать не надо — стой здесь, иди сюда, сейчас подойдет тело и скажет пару слов для прессы и тому подобное. А заодно — есть возможность побывать в таких местах, куда в жизни никогда не попадешь. Вот, в той же Монголии, например.

Улан-Батор, куда мы прилетели с премьером, выглядел своеобразно. Этакий азиатский Воронеж — пятиэтажки, здания советского стиля, типа обкома с колоннами, но за жилыми кварталами — ряды юрт, стада баранов, а на центральной площади — гигантская статуя сидящего Чингисхана. Это у них главный национальный герой. Есть чем гордиться. Национальное самосознание иногда имеет причудливые изгибы. Столько лет страна была советским вассалом, по сути — одной из республик. А я наблюдал такие картины — стоит монгол, пьяный в дупелину, держится за забор, мочится себе на ботинки и бормочет: «Мы — потомки покорителя Вселенной». Покоритель Вселенной, я полагаю, в этот момент, переворачивается в своем саркофаге.

И таких картинок там — море разливанное. 21 век соседствует с жутким средневековьем, по дороге одновременно могут двигаться ультрасовременный джип и верблюд. Люди постарше более-менее говорят по-русски, молодежь уже нет. Международная связь такая — бродят люди с аппаратами какой-то непонятной связи (Выглядит, как стационарный, офисный, только с антенной) и предлагают позвонить в любую точку мира, за определенную плату. Время засекают по будильнику. Сотовые не ловят совершенно.

Чего там понадобилось премьер-министру, в этой тьмутаракани, я так до конца и не понял. Да это и не требовалось. Я ж говорю, работа в пуле не требует особых мыслительных усилий. Прилетели, встретились, прозаседали, подход к прессе, отход от прессы, опять заседание. И потом из всего этого надо сделать сюжет, в котором непременно рассказать о захватывающих перспективах сотрудничества. А перегнать материал в Москву можно только с местного телевидения, где ни черта не работает, звука нет, потом картинки нет, потом все идет в рассинхроне, в Москве уже воют, эфир через 10 минут, а им это говно еще монтировать. Плюс коллеги, которые пьют по-черному и норовят влипнуть в какую-нибудь историю, а ты объясняешься за них с монгольской полицией и охраной первого лица.

Когда уже прилетели в Москву, случился такой эпизод, очень характерный для такого рода поездок. Съемочная группа дружественного канала забыла в Монголии (по причине сильнейшего запоя) важную бумагу для таможни, дающую право ввозить-вывозить аппаратуру. И оператор, допившийся уже к тому времени до розовых ящериц, к ужасу присутствующих, начал скакать по помещению правительственного аэропорта Внуково-2, напевая: «Проебали, проебали». Я ж говорю, трудная у нас работа. Вредная.

Потом случилась Абхазия. Непризнанное государство, отколовшееся от Грузии в результате тяжелой, кровопролитной войны. Нас туда заслали вместе с пресс-службой минобороны РФ снимать российских миротворцев. Я в детстве бывал там с родителями — озеро Рица, дача Сталина, все дела. С тех пор прошло много лет, и территория эта выглядела кошмарно. Полуразрушенные здания санаториев, вдребезги разбитые дороги, стихийная торговля на каждом углу. Короче, Абхазия так и осталась в «лихих» 90-х. Как и любая территория, где Россия решила поучаствовать в конфликте. Прилично там выглядели только санатории российского же Минобороны. Вот там нас и поселили.

В таких местах работать одновременно и тяжело, и просто. Тяжело — потому что закона там нет никакого. Просто — потому что, если тебя там приняли за своего, открываются все двери, ну, или почти все. Вот и наш куратор Тимур, местный спецслужбист, приставленный к нам под видом шофера, организовал нам учения абхазского флота. Просто сказал: «Пошли в нашу «оборонку» — это у них так министерство обороны называется. На входе дежурил лейтенант, который оказался каким-то его дальним родственником (они там все, так или иначе, дальние родственники). Такой же «дальний родственник» сидел в приемной министра, да и сам министр, тоже приходился нашему Тимуру каким-то там троюродным дядей. Примерно за полчаса мы, выпив с главным абхазским военным вина, договорились о съемке. Когда вышли на улице, я, находясь в некотором недоумении от скорости процесса и процедуры переговоров, спросил: «А точно не подведут?»

«Ты что, — даже слегка обиделся мой куратор, — МЫ ЖЕ С НИМ ВЫПИЛИ!»

Утром следующего дня мы уже болтались на пирсе в Пицунде, к которому лихо подрулил местный сторожевик. Фамилия командующего ВМС была Воинский (вот ей-богу, не вру), прессу он уважал. Поэтому для нас в море выгнали сразу три катера, которые носились по бухте и палили из пулеметов. В городе это произвело серьезный шухер, такой, что на местном ТВ даже сделали сюжет, дескать, граждане, не волнуйтесь, это не война, а российский Первый канал снимает. Сюжет вышел приличный, с маневрами и стрельбой, но с чинами из пресс-службы состоялся неприятный разговор. Они мне попеняли, почему это я в обход начальников устроил тут учения со стрельбой, перепугал весь город. Но мне было плевать.

Пару дней мы болтались по Абхазии, чего-то снимали, каждый раз пытаясь уклониться от пышного застолья (давайте, ребята чайку попьем, а на столе литров десять винища и чачи), с трудом убеждая местных, что в таком количестве мы «чаек» не пьем. Делать это надо было очень деликатно, местные обычаи, знаете ли… В конце концов офицеры из пресс-службы решили, что пора снять и миротворцев. Рано утром нас разбудили и повезли на аэродром. Но все началось с визита в «наливайку», накануне коллеги крепко нарезались и хотели перед ответственной съемкой поправить здоровье. Было это несложно, на каждом шагу стояли киоски, весь ассортимент которых включал в себя два наименования — белое и красное. Стаканчик — 10 рублей. Вся наша кавалькада притормозила у первой же такой палатки, и туда потянулась очередь из страждущих. Старичок-абхаз был очень рад такому раннему (7 утра) наплыву клиентов.

Аэродром в пригороде Сухуми формально принадлежал абхазской армии, но фактически там базировалась российская авиация. Нас загрузили в Ми-8, рядом взлетел ударный Ми-24 («Крокодил»), и мы потарахтели в сторону Кодорского ущелья, где стояла застава миротворцев.

Я сидел у иллюминатора и периодически видел, как идет за нами, чуть справа и выше боевой вертолет. Когда он оказывался в поле зрения, я звал оператора, который успел снять пару красивых кадров. Я же стал единственным из коллег, который увидел, как все случилось. Между нами и «Крокодилом» промелькнуло что-то яркое, пилот Ми-8, его было видно через открытую дверь, положил машину на бок, резко бросая ее вбок и вниз, а «двадцатьчетверка» клюнула носом, и от нее отделились дымные хвосты ракетных трасс. Мы кубарем покатились по салону, вперемешку с тяжелыми штативами и рюкзаками, просто чудом никто не покалечился. Летчики вернули машину на прежний курс, периодически петляя в воздухе, а сзади доносился злобный стук бортовых пулеметов, «Крокодил» обрабатывал участок леса, из которого по нам пустили гранату РПГ.

Застава российских миротворцев располагалась в полуразрушенном здании бывшей школы. Учреждение образования она напоминала очень отдаленно, еще более отдаленно походила на миротворческий объект — по периметру колючая проволока в три ряда, окопы, мешки с песком в окнах и минные поля. Вот туда и туда не ходите, предупредили нас!

Застава уже была поднята по боевой тревоге, летчики сообщили, что нас обстреляли по дороге. Поскольку миротворческую деятельность демонстрировать было сложно — вокруг на десятки километров никого, а в лесах бродили все, кому не лень, от воинственных сванов, до чеченских отрядов, командир заставы предложил пострелять. Его бойцы шустро разбежались по окопам и дотам, «миротворческая» застава ощетинилась стволами. Потом, для пущего эффекта развернули в сторону ближайшей горы зенитку и долбанули пару раз. А командир нам пояснил, что он с местными бандюганами, которые вечно шляются по лесам с оружием и контрабандой, договорился, типа, в эту сторону шмалять можно, так что вы там лишний раз не лазайте.

Но зенитки воякам показалось мало, и они притащили миномет. В качестве цели выбрали осыпавшийся склон на противоположной стороне ущелья, площадью эдак в гектар. Во-первых, там точно никто не мог ходить незамеченным, а во-вторых, на таком фоне разрыв смотрелся бы очень эффектно. Но для этого надо было, как минимум, в это место попасть. Первая мина легла с недолетом, вторая с перелетом, третья снова не долетела и так раз пять-шесть подряд. Коллеги уже откровенно забавлялись, командир шипел на подчиненных, но проклятый склон был, как заколдованный. В конце концов очередной снаряд застрял у них в стволе и стрельбу пришлось прекратить. От греха подальше.

По приезду в Москву, в качестве поощрения за успешную командировку, меня наградили очередной поездкой в Чечню.

Эта командировка вышла довольно скучной, активные боевые действия уже совсем закончились, хотя стреляли каждый день. Но пара любопытных эпизодов все же приключилась.

Я познакомился с Майком Тайсоном.

Не совсем, правда, познакомился, но вживую увидел. Бывший чемпион мира по боксу, по какой-то там версии, прилетел в Чечню по просьбе Кадырова, естественно. Сколько было в конверте, сопровождавшем просьбу, я не знаю. Но учитывая долги Тайсона на тот момент, думаю, сумма была изрядная. На стадионе в Грозном, где боксер появился в сопровождении Рамзана, собралось полгорода. Чеченцы пребывали в невероятной ажитации, хотя гость выглядел несколько растерянным, вероятно, от всего, увиденного. Потоптался на дорожке, прохрипел в микрофон: «Салям аллейкум» и пошел сидеть на трибуне, смотреть на шоу. Выглядело все это более, чем странно. Близко к нему не подпускали никого, так что автограф для папы (он очень просил) я взять не смог.

Потом у меня приключился день рождения. Мы как раз болтались на съемке в районе Урус-Мартана, снимали птицефабрику (мирная жизнь налаживается, помните?). На обратном пути уже совсем недалеко от «дома» мирная жизнь закончилась. Мы уткнулись в блокпост, впереди слышалась плотная стрельба. Все это происходило рядом с комендатурой, куда мы и забрались от греха подальше.

— Чехи там рубятся, — традиционно прокомментировал дежурный офицер и предложил нам спирту.

Так мы и начали праздновать, в компании каких-то спецназовцев из Мурманска. Потом пальба закончилась, и нам разрешили ехать дальше. Дома мы продолжили попойку, которая чуть не закончилась трагически. Захотелось нам покурить, а сигарет, как назло, ни у кого не было. Идти надо было в город, инстинкт самосохранения не работал, заглушенный алкоголем, мы и поперлись. Два кордона преодолели быстро, там и там стояли знакомые ребята из Пермского СОБРа. Перед третьими воротами, которые вели уже совсем в ночь и в город, нас остановил выкрик: «Семь!»

«Чего семь?» — заорали мы в ответ и получили объяснение: залязгали затворы, а из темноты рявкнули: «Пароль, сука, или стреляю поверх голов и спускаю собаку». Мы попятились и поплелись обратно. (У военных так принято. Назначают пароль, какое-то число, например, одиннадцать. Часовой спрашивает, допустим, семь, ответить надо — четыре, чтобы в сумме получилось число пароля). Когда вернулись, прямо на столе, среди объедков и бутылок, обнаружили нераспечатанную пачку «Ротмэнс». Выдохнули, покурили и я решил, что с такими командировками надо завязывать.

В редакции, не успел я туда вернуться, меня тут же затарабанили в Мурманск, объезжать какие-то объекты Росатома. Там я угодил в сезон полярного дня и до сих пор не понимаю, как там живут люди. В 22:00 светло так же, как в 10:00, только солнца на небе нет. Ощущения странные, неприятные, организм требует темноты, в гостинице на окнах шторы из плотной черной материи чудовищной толщины. Сам себе делаешь ночь. Днем таскаешься по каким-то заводам, где пилят на иголки атомные подводные лодки.

Вернувшись в Москву, я пошел к Клейменову и сказал, что так больше работать не хочу, дескать, потенциал мой не используют. Думаю, уволиться. И вот тут мне повезло.

Отправить