Ичкерия

 

До Чечни из Москвы добирались тогда так: самолетом до Минвод, оттуда в Пятигорск, там ночуем в гостинице. Потом на такси до Моздока, там пересаживаемся в чеченское такси, водители из Северной Осетии заезжать туда не рисковали. В Пятигорске ночевали в гостинице «Интурист» — огромное нелепое здание, все насквозь пропахшее Советским Союзом, с мебелью и обстановкой тех времен. С тем лишь отличием, что в холле сидели проститутки, знавшие многих сотрудников федеральных каналов, что называется, очень близко. Меня эти вещи не интересуют, поэтому я погулял по городу, сходил к знаменитому «провалу» и отправился спать, понимая, что с прогулками в ближайшие три недели будут сложности.

Утром пятигорский таксист подхватил нас у гостиницы и двинули мы в сторону Моздока. Обязательным пунктом для всех групп, прибывающих в Чечню, был заезд в село Прохладное, на местный ликёроводочный завод. Там в третью смену лили водку, не паленую, но без акцизов, из-за чего она стоила 10 рублей за бутылку. Но ввозить спиртное в Чечню нельзя, поэтому контрабандная логистика была налажена отлично. Покупаешь пойло, тут же в магазине берешь несколько огромных бутылок с водой, воду выливаешь, спиртное переливаешь в пластик, а бутылки тут же сдаешь.

О величине спроса на услугу сообщала гигантская лужа у крыльца магазина при заводе. Затарившись шестью литрами водки, мы двинули дальше. В Моздоке на площади в центре у нас было назначено рандеву с Исламом, водителем чеченского бюро первого канала. Ислам был типичный представитель чеченской молодежи, на чье детство и юность пришлись аккурат две войны. То есть — настоящий отморозок.

Ноль образования, полное отсутствие страха и уважения к своей и чужой жизни. До полного шариата в республике было еще далеко, и он пил, курил и все время искал приключений с противоположным полом, что в то время, да и сейчас вполне могло стоить жизни. Понятия в Чечне насчет этого были суровые. Первым делом, после знакомства, Ислам выпросил у моего оператора пакет краснодарского вина, купленный накануне «на опохмел», и всю дорогу до Грозного прихлебывал это ужасное пойло, курил, разговаривал с нами и на вождение отвлекался лишь изредка, чтобы взглянуть на спидометр. Меньше 120 он не ездил. Прямо на въезде в Грозный, он лихо подрезал какой-то «Рафик», но не рассчитал, и мы врезались в Камаз, смяв служебной Волге весь бок. Так началось мое знакомство с Чечней.

Дело было в Старопромысловском районе, который даже для Грозного слыл «неблагополучным». Минут через 10 на месте происшествия толпилось уже с полсотни человек, половина с оружием. Часть была на стороне водителя, часть сочувствовала нам. Градус общения постоянно повышался, они все орали на чеченском, перемежая речь матами по-русски. Водитель «Рафика» кричал на Ислама, Ислам кому-то звонил, приехали два Уазика, количество вооруженных людей все росло. Я, на свою беду, был трезв, как стекло, оттого было страшно до жути. В конце концов Ислам кому-то дозвонился, тот переговорил со старшим из вооруженных людей и нам велели ехать.

— Сука, — ругался Ислам всю дорогу до корпункта, имея в виду водителя-оппонента. — Сука, он мне ответит.

Корпункт наш располагался на территории правительственного городка, это бывшая мебельная фабрика, чьи цеха и постройки приспособили под разные госструктуры. Там же, за тремя кольцами охраны, колючкой и минными полями располагался «ТВ-Юрт», несколько вагончиков, в которых жили ребята с ВГТРК, ТВ-Центра, мы и энтэвэшники. Проезд внутрь выглядел так — первые ворота, останавливаешься за 50 метров, подходит военный, проверяет документы, сверяется со списком. Проезжаешь надолбы по извилистой траектории, метров через 50 стоит БМП, с наведенной на тебя пушкой, за ней второй пост, там стоят уже СОБРовцы, еще раз проверяют документы, потом бросаешь машину и пешком идешь через третий, возле которого снова БМП и снова проверка. И только после этого попадаешь к своим вагончикам. На втором посту проснулся мой оператор Дима Ремезов, по пьяни проспавший все приключения и спросил: «Где мы?»

Я злобно посмотрел на него и сказал: «Дома».

Дом, это, конечно, громко сказано. Два вагончика, кое-как соединенных между собой, в которых, правда, были туалет, душ и небольшая кухня. Там, как и положено в месте, где обитает исключительно мужской коллектив, царил жуткий срач. Там же нас ждал Хамид — директор чеченского корпункта. Его уже давно не подпускали к эфирам, по официальной версии, для его собственной безопасности. Хотя в то время безопасность в Чечне мог гарантировать, разве что господь Бог, или кто там приглядывал за этой территорией.

Занимался Хамид, в основном, тем, что писал в Москву докладные записки о необходимости ремонта вагончиков, на что ему регулярно выделяли деньги, но ремонта все не случалось. Одну из таких записок я видел сам — среди прочего там числились 300 розеток, из которых можно было построить отдельную стену для дома. Впрочем, приезжих репортеров эти махинации не касались, нам выделяли отдельный бюджет и платили командировочные. Ради которых, собственно, все в Чечню и таскались.

Про работу надо отдельно. К тому времени, как меня занесло в Ичкерию, активные боевые действия там заканчивались, и Москва взяла курс на «чеченизацию» конфликта. Мол, пусть они сами там наводят порядок, а мы будем помогать тому, кто окажется успешнее. Ну и освещения тоже требовали соответствующего — война прекратилась, в республике налаживается «мирная» жизнь. Но до «мирной» жизни там было, как пешком до луны. В полный рост цвела партизанщина, стреляли и взрывали каждый день, что тоже не сильно прибавляло энтузиазма. Но главное — искать проявления «мирной» жизни в регионе, по которому катком прокатились подряд две жуткие войны, было проблематично.

Грозный был ужасен. Это сейчас он отстроен и внешне прекрасен. Я специально, когда писал эту книгу, посмотрел современные виды города. А тогда это был мертвый город, разрушенные дома, без воды, света и канализации. Ничего в городе тогда не работало. На каждом углу стояли блокпосты, повсюду — вооруженные люди. Не сразу поймешь, кто они и за кого. Омоновцы и собровцы, армия, милиция, чеченская милиция, чеченский спецназ, отряды из охраны тюрем, кого там только не было. По улицам туда-сюда тарахтели военные колонны с бронетехникой, а над городом носились вертолеты. А ты, значит, снимай все это и рассказывай, как жизнь налаживается. В первый же день к нам в вагончик постучался солдатик из расквартированной по соседству части и попросил позвонить маме. За это предложил тушенку и сгущенку. Позвонить мы ему, конечно, дали, но консервы не взяли — намедни коллеги траванулись такими по полной программе.

Как раз незадолго до этого уже упомянутый мною выше министр обороны Иванов торжественно заявил, что солдат срочной службы в Чечне не осталось. Тех, кого я там видел, а видел много, видимо, забыли об этом известить.

Утром следующего дня нас растолкали коллеги из НТВ (журналистское братство там действовало куда лучше, чем в Москве) и сообщили, что неподалеку, в Гудермесе обложили какую-то банду, идет бой и, мол, погнали снимать. Ага, мирная жизнь — подумал я, впихиваясь в машину. Езды от Грозного до места назначения было минут 40, которые мы тряслись по жутким дорогам, вдребезги разбитым броней, мимо Ханкалы, затянутой едким дымом. Там базировались федеральные части, и на поле, которое отделяло ее от дороги, постоянно жгли дымовые шашки.

Незадолго до этого чеченцы сбили вертолет, угробив кучу народу, и теперь таким вот образом военные пытались закрыть летное поле от обстрела. Впоследствии мне пришлось в Ханкале побывать, и тамошние обитатели рассказывали мне, что, когда ветер менял направление, дышать на базе становилось нечем, но генералов это не смущало. Дали команду дымить — дыми, пока не прикажут обратное. Про системы наведения ракет «земля-воздух», которым до лампочки дым, они, верно, просто не слышали.

Гудермес был забит военными, над городом кружили вертушки, на каждом углу стоял блокпост с броней. На подъезде к частным домам от людей с оружием стало уже просто не протолкнуться. Мы тормознули возле группы военных, чтобы спросить дорогу, и начали выяснять, куда ехать. Мрачного вида старлей зачерпнул из предложенной ему пачки половину сигарет, сунул их в карман, одну заложил за ухо, еще одну прикурил и посоветовал нам никуда не ехать.

— Там «чехи» бьются, — показал он себе за спину. Из ближайшего переулка слышалась густая стрельба, периодически бухали взрывы, а в небо поднимались столбы дыма. Мы попробовали подъехать поближе, но там стояли уже не «федеральные», а чеченские посты, которые нас дальше не пускали. Тут перезвонил парень из пресс-службы чеченского МВД и посоветовал поехать на базу «кадыровского» отряда. Она как раз была неподалеку.

Рамзан тогда еще не был ни президентом, ни султаном, как сейчас, но уже входил в силу. Первое, что он сделал и сделал предусмотрительно, как показали дальнейшие события, начал формировать свою личную гвардию. Называлась она «Служба безопасности президента Чечни», в просторечии — «кадыровцы». Из которых добрую половину составляли бывшие боевики. К тому времени как я угодил в республику, Кадырова-старшего уже убили, президентом был Алу Алханов, которого Кадыров ни во что ни ставил. У «кадыровцев» уже были базы по всей Чечне, вот на одну из них мы и поехали. Выглядело это устрашающе — бетонные стены метров пять высотой, коридор из блоков, в виде буквы Г, проезжаешь внутри, а через бойницы сбоку на тебя смотря пулеметные стволы. Внутри располагался местный отряд «кадыровской» гвардии.

Нас обыскали, пропустили внутрь и объявили, что бой уже окончен (перестрелка и вправду поутихла), террористы перебиты, среди них — эмир Гудермеса, такой-то. На моей памяти, а провел я в республике в общей сложности полтора месяца, таких «эмиров» ликвидировали с десяток. Эмир у боевиков, вроде как вождь, начальник. В какой-то момент стало казаться, что начальников у террористов значительно больше рядовых бойцов. Через полчаса на базу приехал джип, из которого нам под ноги вывалили четыре трупа и гору оружия. Чуть позже примчался Рамзан.

Сопровождение у него было внушительное. Десятка два здоровенных бойцов, обвешанных оружием буквально, БУКВАЛЬНО, с головы до ног. Типичный представитель его охраны выглядел так — пистолет Стечкина, нож, автомат с подствольником, гранаты ручные и подствольные, тактические фонари, сигнальные ракеты и до черта всяких приблуд. Как эти люди умудрялись, навьючив все на себя, еще и передвигаться, было совершенно непонятно. Впрочем, самый ближний периметр, непосредственно тело, охраняли «федералы». Чеченцам тогда это еще не доверяли.

Вблизи Кадыров оказался невысоким и выглядел совсем не устрашающе. Все хохотал, хватался за пистолеты, у него на поясе висело два, и вообще, больше напоминал подростка, чем человека, которого впоследствии будут сильно бояться. Он с интересом рассматривал тела и оружие, периодически доставал из кобуры свой «Стечкин» и начинал вертеть его на пальце, фотографировался в обнимку со своими абреками и вообще, чувствовал себя, как рыба в воде. Потом, углядев у меня микрофон Первого канала, подошел, отвел в сторону и начал рассказывать: «Этот, — сказал он, указав на ближайший труп, — эмир Гудермеса, ФИО. Мы его давно искали. Он месяц назад вышел на нашу волну и сказал мне, я тебя, свинья жирная, завалю. А теперь мы его завалили».

Тут он весело расхохотался, потыкал труп носком ботинка и отошел. Пока я стоял, раскрыв рот, и думал, что мне делать с этой информацией, ко мне подошел Муслим Хучиев, будущий мэр Грозного, а тогда его пресс-секретарь, выпускник МГУ, чрезвычайно интеллигентный для тех мест человек, и спросил: «Сережа, я надеюсь, про жирную свинью в эфир не попадет?» Я посмотрел на него даже с некоторым изумлением и поинтересовался, сильно ли я похож на камикадзе? Муслима этот ответ вполне удовлетворил и он, кивнув, отошел.

К вечеру нам в Грозный привезли оперативные съемки штурма: чеченские пулеметчики поливают дом свинцом, как газон из шланга. Мы из этого сварганили сюжет, за который я получил от начальства, мол, не за этим тебя туда посылали, давай нам мирную жизнь. Ага. Мирная жизнь с наступлением темноты превращалась в сплошное побоище — стреляли везде и отовсюду. Нам еще в начале категорически запретили соваться вечером или ночью в город. «Не найдут никогда», — открытым текстом сказал офицер из армейской пресс-службы. И мы с ним были полностью согласны.

Очередное проявление «мирной» жизни не заставило долго ждать. Только мы очухались от поездки в Гудермес, как свалилась новая тема. Похитили любимого кадыровского танцора из национального ансамбля. Приехали какие-то вооруженные бородачи, вытащили его из дома и увезли в неизвестном направлении.

Рамзан, рассвирепел, велел парня найти, похитителям поотрывать головы (это не фигура речи, именно что поотрывать), а к освещению истории привлечь побольше журналистов. Ну, мы и привлеклись. Сняли рыдающую мать, мрачного отца, плачущих братьев, записали его учителя танцев, и даже Рамзан что-то сказал по этому поводу. Но дежурный редактор, в ответ на мое предложение сделать сюжет, сказал, что такие темы по Чечне не нужны. Говорят же тебе, чудила, давай мирную жизнь. Ладно, сказал я, не надо, так не надо. И отправился спать с чувством исполненного, хоть и частично, долга. Я же говорю, чутье на все это останкинское дерьмо у меня тогда еще не выработалось.

Позвонила секретарша Клейменова и сказала, что Кирилл желает поговорить. «Поговорить», — это он опять начал орать с полуслова, ругаться всякими знакомыми словами и обвинять меня в том, что я проспал сенсацию. Мол, нтвшники сделали прекрасный сюжет, «вкусный» (до сих пор ненавижу этот московский телевизионный термин), и как же ты, там на месте такое мог не сделать.

«Подожди, Кирилл, — сказал я, — предлагал же. Вот такому-то редактору, вот так то, описал историю. Более того, я даже все это снял. А мне сказали, что не надо». «Бл*дь», — сказал начальник и отключился.

Через полчаса мне позвонил старший редактор и обвинил в том, что я сдал его человека, что у редактора, который отказался брать тему, большие неприятности. На что я, уже понемногу обраставший носорожьей шкурой, посоветовал ему лучше работать с личным составом и повесил трубку. Отношения с новым коллективом стремительно налаживались.

Но «мирную» жизнь все же пришлось поискать. Дело осложнялось, как я уже писал, продолжающейся вялотекущей войной, стрельбой, регулярными терактами и нападениями. И вообще, Чечня слабо походила в те годы на место, где «налаживалась мирная жизнь»! Но деваться было некуда, мы напрягли свои усилия, поспрошали местных и в конце концов откопали такую тему — в Грозном, в Заводском районе, есть озеро, на котором несколько местных жителей пытаются организовать что-то вроде парка развлечений. Катание на водных велосипедах, купания и все такое.

Поехали мы все это снимать с коллегами из ВГТРК. Дорога к парку развлечений была уже своего рода развлечением, только сильно экстремальным. Вся вдребезги разбитая бронетехникой, она выглядела так: ямы, залитые водой, среди которых в шахматном порядке располагались участки суши. Волга пару раз садилась на брюхо, но мы, общими усилиями мы ее выталкивали. Кое-как дотащились мы до этого «парка». Озерцо было ужасно грязное, захламленное, с радужными потеками нефтепродуктов на поверхности. На берегу валялись несколько сломанных водных велосипедов. О купании не могло быть и речи. Руководили этим «центром развлечений» три чеченца, которые охотно взялись нам рассказывать, как они собираются тут все обустроить, организовать. Даже спустили на воду один из велосипедов и покатали нас по озеру, стараясь не забрызгать грязной водой. Потом, уже на берегу, они стали предлагать нам поучаствовать в деле, стать, так сказать, инвесторами. У них там вообще был такой стереотип, что все жители столицы сплошь миллионеры и только мечтают, как бы вложиться в восстановление республики. Хотя вся обстановка демонстрировала не самый, я извиняюсь, благоприятный инвестиционный климат.

Поэтому мы все вежливо отказались, завершили съемки и решили оттуда убираться подобру-поздорову. Пейзаж вокруг, совершенно марсианский, как-то не соответствовал редакционному заданию — все раздолбано-разбомблено, и в качестве звукового оформления к «мирной жизни» издали доносились звуки оживленной перестрелки. Кое-как мы преодолели самый разбитый участок дороги, выбрались на более-менее ровную поверхность, и тут нас остановили вооруженные люди на блокпосту.

Я уже писал, кажется, что в тогдашней Чечне царило настоящее «дикое поле». У западных журналистов принято называть это — «территория команчей». Когда любой вооруженный человек для тебя априори опасен, а вооруженные люди в количестве больше одного — опаснее в разы. В Чечне людей с оружием было чересчур много, даже для территории команчей. Федералы (этих стоило опасаться даже сильнее других, потому что они сами боялись всего и палить начинали без особых поводов), боевики, которые подчинялись федералам, боевики, которые подчинялись Масхадову, боевики, которые никому не подчинялись, гвардия Кадырова, люди Алханова и просто отморозки, которым в руки попало оружие. War is business, как говорят англичане. Вот на такой бизнес мы и наскочили.

Сначала все было даже прилично. Наши машины остановили и попросили документы. Увидев журналистские удостоверения, сильно возбудились, потребовали выйти из машин, согнали в кучу, а потом отобрали телефоны. Вот тут мы и струхнули. Разговор велся частично на чеченском. «Кадыровцы», — мрачно сказал Ислам, и от его тона мне стало по-настоящему страшно. Знаков различия никаких не было, зато было много оружия. Чеченцы орали, матерились по-русски и требовали от нас объяснить, кто мы такие и что тут делаем. Версия про парк развлечений особо не впечатлила. Я ж говорю, в те годы в тех местах царили другие развлечения. Я бы на их месте, тоже, наверное, не поверил. Обстановка накалялась, и водители наши уже выглядели натурально испуганными. По их словам, произнесенным шепотом, басмачи обсуждали, что с нами делать — то ли отправить в тюрьму, то ли потребовать оплату за проезд, то ли кончить на месте. Консенсус был в одном — все участники дискуссии сходились во мнении, что этих, то есть нас, надо бы хорошенько отпиздить. По-чеченски так и звучало: «Тыр-дыр-дыр, отпиздить». Все попытки заговорить и объясниться пресекались дикими воплями, щелканьем затворов и зверскими выражениями лиц. Один из боевиков, помоложе, объясняя коллегам, остановившимся возле блокпоста полюбопытствовать, что за цирк происходит, тыкая в направлении нас стволом автомата, который был снят с предохранителя. Я перемещался туда-сюда, но он, как заведенный, водил за мной дулом. В какой-то момент мимо нас пропылила на броне колонна федералов, но их эта сцена вообще не заинтересовала. Уехали по своим федеральным делам, а в нашу сторону даже не взглянули. Выручила нас сообразительность коллеги с «Вестей» Миши, который в кармане имел второй телефон и умудрился набрать смс, известив пресс-службу чеченского МВД, что мы задержаны там-то и обстановка здорово накалилась.

Кавалерия подоспела как раз в тот момент, когда чеченцы собирались от слов перейти к делу и отделили от нас водителей-соплеменников. С которых, собственно, и хотели начать экзекуцию. Мы стали возражать, опять защелкали затворы и предохранители, ситуация катилась уже совсем к нехорошей развязке, когда примчался джип с другими вооруженными чеченцами. Между ними и хозяевами блокпоста состоялся оживленный диалог на родном языке, в результате которого, не скрывая сожаления, нам вернули документы и телефоны. Командир — здоровенный бородач, на плоховатом русском объяснил, что намедни как раз задержали группу журналистов, которая, как он выразился, «работала на другую сторону». Дескать, ошибочка вышла, не обессудьте и валите отсюда поскорее, пока мы не передумали. Ну, тут как раз уговаривать нас не пришлось.

Уже позже, на базе, один сведущий человек пояснил нам расклад. Оказывается, в том месте, где располагался этот проклятый «парк развлечений», пыхтел себе тихо небольшой нефтезаводик, производивший «левый» бензин. И те боевики на блокпосту как раз его и охраняли. Ну, им и показалось, что мы его снимали. Кто ж поверит, что две группы крупнейших в стране телеканалов поперлись в этот ужас делать репортаж про «мирную жизнь».

Когда вернулись в ТВ-ЮРТ, я позвонил в Москву и рассказал начальству про наши приключения, ожидая, нет, не действий, хотя бы сочувствия.

— Старик, — сказало начальство, — а как ты хотел. И отключилось. Принцип «не верь, не бойся, не проси» в России отлично применим и к медиа.

Вот примерно так и было всю командировку. Ездишь, что-то снимаешь, в эфир идет от силы треть и то, в основном, на Дальний Восток. В редакции это называлось «на пингвинов». То какой-нибудь Дом культуры, вдребезги разбомбленный, отреставрируют — приезжаешь, снимаешь, как пляшут на свежеотстроенной сцене солисты какого-нибудь ансамбля, а на улице полсотни автоматчиков и саперы с собаками и миноискателями, лейтенант орет: «Вон там проверь, под ногами у корреспондентов бетон свежий», обливаешься холодным потом, а вечером снимаешь стресс водкой.

Новый год прошел, как это выразиться попроще, — очень громко. В полночь отовсюду начали палить, небо усеяли трассеры, взлетавшие и тут, и там. Мы с коллегами смотрели этот «салют», спрятавшись под козырек. Гравитацию же никто не отменял, и пуля только вначале летит вверх. Накануне Ислам рассказал, что каждый год во время таких «празднеств» кого-нибудь да зацепит. Это не было преувеличением, на следующий день, когда выбрались из вагончиков, увидели, что весь двор усыпан пулями. У западной окраины базы всю ночь бухало, громыхало и трещало. И это совсем не было похоже на салют. Под утро примчался в гости к коллегам с НТВ командир чеченского ОМОНа Бувади Дахиев. Опрокинул с нами пару рюмок и рассказал, что там идет бой, его ребята обложили каких-то боевиков, после чего, послушав, как его рация хрипит по-чеченски, умчался. Спустя пару лет Бувади убили в Ингушетии.

Через три недели нас сменили.

По возвращении я обнаружил, что редакция стоит на ушах. Пока я искал «мирную жизнь» на войне, в дирекции информационных программ случилась революция. Точнее — конституционный переворот. Такой же, только спустя 15 лет, в России совершит В.В. Путин, когда внесет свои знаменитые поправки в Конституцию. У нас же «обнуление» случилось гораздо раньше. В том смысле, что обнулили все прошлые заслуги, и в редакции началась грандиозная чистка. «Свой в доску» Кирилл устроил настоящее кадровое побоище. В определенном смысле такая чистка была нужна. Развелось море бездельников, которые ни черта не делали, а только слонялись по коридорам, пили кофе и жаловались на отсутствие работы. Отдел корреспондентов вычистили первым делом, повыгоняв половину народу. Заодно, до кучи, Клейменов уволил, или сильно понизил в должности почти всех, кто работал с ним, как с ведущим и помнил «хорошего парня Киру».

Структура редакции сильно поменялась. Появились отделы, которых сроду не было и то, с чем вполне справлялся один человек, теперь делали десять. Образовался отдел, который контролировал все, что касалось освещения работы Путина. Как-то он мудрено назывался, но в просторечии так все его и звали «Путин-ТВ». Тогда как раз решался вопрос с преемником, и у «Путин-ТВ» было три объекта для освещения: Медведев, Иванов — возможные преемники, а норму на Путина никто не отменял. Кстати, выглядела она, эта норма так: Путина много не бывает. Иной раз мы неделями не могли попасть в эфир — включаешь выпуск, а там Путин, Иванов, Медведев, снова Путин и немного спорта.

Отправить