ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: «ПЕРВЫЙ!»

 

Вот начал писать с новой строки и руки сами напечатали «Корр. За кадром:»

А что вы хотите — профессиональная деформация, так уже больше 20 лет я начинаю каждый свой текст. Тысячи сюжетов сняты, написаны, смонтированы и выданы в эфир. Вот сейчас и буду рассказывать, как это все начиналось.

Если вы думаете, что федеральный канал — это что-то вроде CNN, а его Дальневосточное бюро — шикарный офис в небоскребе, то нет. Сам корпункт занимал три комнаты на местном телевидении, мебель старая, весь завален какой-то рухлядью, пленками, кассетами, дано вышедшими из употребления. На столике в импровизированной кухне вечно полупустые бутылки, какие-то объедки и кофе, покрывшийся плесенью. Мужской коллектив, одним словом. Выяснилось и более неприятная подробность — оказалось, что я такой кандидат не единственный, пробуют еще одного парня, о чем мне заранее не сообщили. Это мне энтузиазма не добавило, но прибавило злости, что на результате сказалось вполне положительно.

Первый сюжет я изготовил уже на второй день после приезда, его дали в эфир и добрые люди с СЭТа мне сообщили, что поджиравшее меня начальство просто рвало и метало на летучке и в самых черных красках расписывало мои перспективы.

Случился, правда, один странный момент. Позвонил мне Паша и велел изменить фамилию. Мол, с такой в эфир не попадешь. Сейчас я бы о таком не стал и думать, но тогда мне очень хотелось работать на ОРТ, и я взял псевдоним, фамилию покойной бабушки. На долгие 6 лет я стал Косаревым. Что это было, по сей день не знаю. Людей, которые тогда принимали это решение уже давно нет в живых. Пашу Шеремета убили в Киеве, а завкорсетью Саша Веригин постригся в монахи и умер в монастыре. Но это было значительно позже.

В Ближневосточном бюро ОРТ было: два корреспондента (одним из которых должен был стать я), два оператора и два водителя.

Оператор Сережа Торопов был самоучка, но очень талантливый. Как выразился про него один коллега: «Снимает, как теорему доказывает». Веселый и добрый, он периодически запивал, но, как ни странно, на работе это особо не сказывалось. За исключением пары случаев. Один приключился на Новый год. 31 декабря, где-то в середине дня сидели мы в корпункте и, соответственно, провожали уходящий год. Когда изрядно напровожались, поступил звонок из Москвы (до этого вроде ничего от нас не хотели), что срочно нужен стендап на фоне елки. Стендап — это когда корреспондент стоит в кадре и что-то говорит. Я быстренько сочинил текст, погрузились в машину и поехали на центральную площадь, где искомая елка и находилась. Торопов к тому времени был не совсем в транспортабельном состоянии и совсем не в рабочем, поэтому мне пришлось поставить штатив, водрузить на него камеру. На место будущего стендапа я кое-как установил Сережу, навел резкость, сделал баланс по белому, потом переставил оператора к камере, подключил микрофон и встал в его следы на снегу. Серега, спросил я — ты хоть кнопку нажать сможешь? «Профи, ебт», — ответил Сережа, покачнулся, протянул руку и, промахнувшись мимо камеры, упал в снег.

Позднее он получил кличку «мастер». Случилось это при таких обстоятельствах. Они со вторым корреспондентом возвращались из командировки и неплохо пообедали в придорожном кафе. Настолько неплохо, что дойти до корпункта Серега смог, а вот смонтировать сюжет уже был не в состоянии. И вот эфир горит, надо делать репортаж, редакция торопит, а смонтировать некому. Мы тогда еще пользоваться монтажной аппаратурой не умели. Я, глядя на все это безобразие, посоветовал коллеге позвонить в Москву и сказать, что у нас «порвался мастер». Это кассета, на которую писали уже готовый, смонтированный сюжет, вот, дескать, у кассеты порвалась пленка (такое действительно бывало). Коллега поглядел на Торопова, безмятежно храпящего на диване, пробормотал: «А он реально порвался», и доложил в Москву. С тех пор главного фигуранта этой истории, иначе как «мастер» не называли.

Второй оператор (впрочем, кто из них второй, а кто первый — было предметом постоянных споров) был Ян Савицкий. Он, в отличие от вполне приземленного Торопова, вечно парил в облаках и был человеком творческим. За что регулярно огребал. Вот, к примеру… Поехал он как-то с другим корреспондентом на авиазавод в Комсомольске-на-Амуре, где собирали тогда Су-27. Интервью с директором, потом с работягами, которым месяцами зарплату не платили. А потом корреспондент насел на директора, надо, мол, снять самолеты, и чтобы летали. Тот долго отнекивался, топлива в обрез, но в итоге согласился.

И вот два истребителя с ревом взмыли в воздух, сделали круг и пошли на посадку. Керосина было на 5 минут полета. Корреспондент, во все глаза за этим наблюдавший, потер руки, восхищенно пробормотал что-то, повернулся к Яну, который стоял позади, все это должен был снимать… и обомлел. Ян, скорчившись в три погибели, снимал какой-то цветок на летном поле. Еще какие-то секунды коллега не верил в произошедшее, потому по инерции задал один из главных репортерских вопросов: Ты это снял? Ян растерянно огляделся и спросил: «А что, они уже летали?» Рева двигателей, свиста и дикого шума, который производили самолеты, он как-то умудрился не заметить. О том, что было дальше, Ян вспоминать не любил.

В нашей, так сказать, зоне ответственности, находились необъятные просторы Дальнего Востока — от Чукотки до Находки. Кому не лень, возьмите линейку и померяйте — расстояние такое же, как от Владивостока до Москвы. Только с транспортом сильно похуже. А если сюда же прибавить просто феноменальное незнание географии собственной страны московскими коллегами, то работать было, как бы это помягче выразиться, непросто.

Начать надо с разницы во времени. До дебильных медведевских реформ с часовыми поясами разница была семь часов. То есть у нас во Владивостоке уже 17:00, а в Москве только 10 утра. При этом, если вы думаете, что начальство там горит на работе и торчит в редакции с 8:00, сильно ошибаетесь. Первое совещание по поводу «чего снимать на сегодня» проходило обычно в 12:00, это у нас уже 19:00. Потом пока поговорят, пока примут решение, пока начальник корсети через курилку и кофе доберется до телефона, пока донесет до тебя решение начальства, вот часов в 20:00 только и узнаешь, что предстоит тебе делать на программу «Время» сюжет. А выходит она, как известно, в 21:00 МСК, а это уже 4 утра местного. И, понятное дело, начальство сроду не интересовало, хочешь ты спать, есть или какие-там у тебя дела. Сказали сюжет — значит, сюжет. Как выразился один из главных редакторов, коих на моем веку сменилось немало, не надо ставить личные интересы выше корпоративных. Сказал он это, кажется, аккурат после возвращения с Мальдив. Вот тут мы и переходим к географии.

Первая моя командировка случилась месяца через три после начала работы. Она вышла, как это модно нынче говорить, «знаковой». То есть, знай я, что вся моя дальнейшая карьера будет складываться, в основном, из таких вот историй, я бы может и завязал бы с журналистикой. Но я, по глупости и молодости, не завязал. Потому про ту поездку расскажу подробнее. Итак:

Звонит мне Саша Веригин, зав. корсетью, страшный бабник и матерщинник. «Так, говорит он, Косарев, какого хера ты сидишь?» «А что, — осторожно интересуюсь, — должен стоять?» «Бл*дь, — начинает раздражаться руководство, — не стоять, а лететь». «Куда?» — спрашиваю. «На Камчатку, — уже орет Саша. — Масюк, сучка, ты должен ее уделать, урыть. Там катастрофическое извержение вулкана. Руководство в бешенстве», — валит все в кучу Веригин, пока я пытаюсь разобраться, где Масюк, кто она, почему я должен ее урыть, и при чем тут вулкан.

Из воплей начальника, если отделить мат и эмоции, выходит такая картина: Елена Масюк, которая никогда в жизни мне ничего плохого не сделала, тогда работала на НТВ, была крутым корреспондентом и что-то такое сняла на Курилах. И вот, по мнению начальников, за это мне и следовало ее «урыть».

«Чтобы завтра был в Петропавловске — продолжал Веригин, — и к вечеру сюжет в программу. Иначе, уволю». Хотя так он заканчивал все разговоры. Я, знамо дело, перепугался, у меня родители на Камчатке. Звоню им в ужасе, а они мне так благодушно, мол, все в порядке, поужинали, спать вот собираемся.

«А вулкан как же?! — кричу я». «Какой? — интересуется папа. — У нас их тут, сам знаешь, до черта». Короче, выяснилось, что пыхнула Ключевская сопка. Это крупнейший действующий вулкан в Евразии, периодически выбрасывает столбы пепла, иногда такие, что приходится менять маршруты самолетов, чтобы не попали в пепловое облако. Но дело совершенно стандартное.

Кроме того, находится он не совсем в Петропавловске-Камчатском, а чуть подальше, возле города Ключи, это примерно 500 км. Но полтыщи километров в Европе или даже в центре России — это одно, на Камчатке в мае — это было практически непреодолимое расстояние. Дорог там почти нет, мост через реку Камчатку построили сильно попозже, а дело, напоминаю, было весной. Распутица. Короче, не добраться никак. Хоть пешком иди. Я, по наивности, позвонил в Москву, попытался все это объяснить, но мне было сказано: не хочешь работать, вали на все четыре стороны. Впоследствии я эту фразу слышал много раз. В общем, мотивация была сильнейшая, работать я хотел и пришлось лететь.

Я, собственно, был уверен, что Ключевской вулкан не сниму, потому еще из Владивостока начал обставляться. Договорился с теми и этими, чтобы снять еще пару репортажей, для повышения, так сказать, рентабельности, и чтобы руководство поменьше гневалось.

Прилетев на Камчатку, я убедился, что реально никаких шансов попасть в Ключи раньше июня нет и здорово приуныл. И тут один местный товарищ посоветовал обратиться к военным. Мол, только они туда летают. Я нашел телефон командующего камчатской флотилией, адмирала Дорогина, позвонил ему (в те времена это было еще возможно, вот так запросто позвонить адмиралу) и договорился про интервью. Мол, расскажете, как обстановка, боевая подготовка и тому подобная мура. И вот, записав это самое интервью, выпив с флотоводцем коньяку, я, под эту сурдинку и поинтересовался — мол, нельзя ли поспособствовать попасть в Ключи. Адмирал задумался, потом сказал, что флот в Ключи не летает, потому что, цитата: «Нехер нам там делать!», снял трубку красного телефона и приказал соединить его с Ефимовым. Кто был этот Ефимов, я и по сей день не знаю. Но звонок произвел магическое действие — через полчаса мне перезвонили и строгий командный голос велел завтра рано утром явиться на военный аэродром в Елизово, откуда пойдет армейский борт на Ключи. Так начались мои сложные отношения с военно-транспортной авиацией.

Если кто летал на военных самолетах, должен знать поговорку: «Когда господь наводил порядок на земле, авиация была в воздухе».

Вот, приказано нам было явиться к 7 утра и не опаздывать! А то улетят без нас. Мы с перепугу приехали к 6. Дальше приключился обычный для армии бардак: командующий с командующим договорились, а вот прапорщика, отвечавшего за посадку, предупредить забыли. Поэтому нас все вносили в какие-то списки, проверяли документы, потом из списков вычеркивали, я звонил командующему, после ответного звонка прибегал офицер и орал на оформляющих, нас снова записывали. Вся эта возня длилась несколько часов. Пока наконец все не погрузились в самолет. Старенький Ан-12 прочихался двигателями, затрясся и взлетел, изрыгая черный дым. Полет, который, прямо скажем, был не самым комфортным в моей жизни — в гермоотсек набилась куча народу, слава богу, оказался недолгим. Минут 40, и мы приземлились на авиабазе в Ключах.

Я в обнимку со штативом вылез на трап (это такая лесенка из алюминия), чуть не сверзился оттуда, огляделся и обомлел. Посадочная полоса располагалась в своеобразном тоннеле из снега, сугробы вокруг были метра по три. Вдалеке виднелись домишки поселка, а над всем этим величественно высились вулканы. Среди которых выделялась Ключевская сопка с упертым в небо столбом дыма из кратера. Нас, как почетных гостей, встречали на раздолбанном Уазике целых два офицера. Довезли до гарнизонной гостиницы и велели устраиваться. Взяли подписку, что мы не будем приставать с расспросами к обитателям воинской части, военным или гражданским. А взамен надавали консервов и полбанки чистого спирта.

Гостиница была типичная. Гарнизонная, с характерными вывесками, золотыми буквами на красном фоне «В/Ч номер …..», вся в каких-то деревянных панелях, ковры, которые не чистили со времен постройки, мебель со следами всех, кто там бывал. Зато номер был генеральский. В том смысле, что имелся отдельный сортир. Правда, унитаз был на постаменте, на который нужно было карабкаться, как на гору, а потом (я извиняюсь) сидеть, как горный орел на высоте два метра от пола, согнувшись в три погибели под самый потолок, а из неисправного бачка брызгало за шиворот. Поскольку отопления не было и в номере царила жуткая холодина, спирт мы разбавляли водой из-под крана и так согревались, заедая просроченными консервами.

Собственно, сами съемки мы осуществили за день. Смотались на вулканостанцию, поснимали и сами вулканы, благо их вокруг было в изобилии. И никуда они не денутся еще миллионы лет. Осознав, что редакционное задание выполнено, на следующий день я поплелся на переговорный пункт, доложить начальству о своих подвигах. Я напомню, что на дворе был 99-й год, даже сотовые телефоны имели весьма ограниченное распространение, а уж до смартфонов было еще жить и жить. Да, в принципе, был бы у меня мобильный, это вряд ли помогло бы, я не уверен, что и сейчас в поселке Ключи есть охват сотовой связи. Начальство беседовало по телефону с другим корпунктом, но телефонистка бесцеремонно вклинилась в разговор, разъединила завкорсетью с его абонентом и подключила меня.

Веригин, выслушав мой сбивчивый и пылкий рассказ о том, как я добирался в Ключи, хмыкнул что-то вроде: «Можешь же, когда захочешь». И велел срочно, прямо вот под вечерний эфир материал перегнать в Москву. «Саша, ты охуел? — неожиданно для самого себя заорал я в трубку. — Как я тебе перегоню, ты хоть понимаешь, где я нахожусь, ближайшая станция в Петропавловске, а я туда, может, раньше июня не выберусь». Обескураженный моим напором, начальник ответил: «Ладно. Выбирайся, а там посмотрим». И отключился.

Выбирайся, легко тебе там в Останкино так говорить, злобно думал я, бредя по сугробам в штаб к своим военным покровителям. Как и ожидалось, они на слово «выбраться» отреагировали веселым гоготом. Потом, правда, посовещались, чего-то поузнавали и сказали, что шанс есть, дня через 3–4 придет борт, забрать какой-то важный секретный груз, вот с ним и улетите, если повезет. А пока, почесав щетину, предложил один из полковников, не хотите ли в Усть-Камчатск смотаться? Усть-Камчатск, кто не знает, от города Ключи по прямой расположен в ста километрах. По европейским меркам — час-полтора на машине. Но это по европейским. А по Камчатским нисколько, потому что зимой весной и осенью дороги туда, естественно, нет. И добраться из тех самых Ключей в тот сезон до Усть-Камчатска не проще, чем до Луны. О чем я и сообщил военным, снова вызвав у них приступ хохота, чего, мол, взять с заезжего журналюги. «Не ссы, — сказал нам полковник, — на водомете пойдете. С нашим начпродом. У него там дела».

Следующим утром мы тряслись от холода на пристани возле реки Камчатка, которая, как выяснилось связывает два населенных пункта. Судоходство там, не очень, чтобы развито. «Водомет» оказался плоскодонным суденышком, с небольшой каюткой. Начпрод оказался настоящим — пузатый, матерый полковник, в камуфляже, который с трудом застегивался на его пузе. C собой он приволок мешок еды и выпивки, каковой мы и развлекались всю дорогу до Усть-Камчатска, пока наш катерок-водомет, пыхтя двигателем тащился по весенней реке. Начпрод, подвыпив и закусив, вместе с капитаном извлекли охотничьи ружья и палили по всему, что шевелилось вокруг. Я же от предложения пострелять отказался (испытываю сильнейшее отвращение к охоте) и сидел на корме, разглядывая местные красоты. Красоты невероятные, дикие места, к которым вполне применимо выражение «не ступала нога человека». Там воткни в карту циркуль, очерти окружность радиусом в сотню км и можешь быть уверен, что там никого нет. Собственно, это ощущение много раз преследовало меня во время моих разъездов по необъятным просторам родины. Вот, летишь на вертолете над тайгой или чукотской тундрой, час-два-три и никаких следов присутствия людей. И это ужасно действовало на нервы и еще очень многое объясняло.

Патриотам не понравится моя мысль, но для меня патриотизм одна из разновидностей идиотизма. К тому же большинство моих бывших сограждан-патриотов крайне неверно, на мой вкус, трактуют это понятие, постоянно путая любовь к родине и к администрации. А еще для них чрезвычайно важен вопрос территории, а особенно ее размера. Чем больше, тем, дескать, круче. О том, как управлять и обслуживать такую территорию, никто из патриотов обычно не задумывается. По одной простой причине — живя в каком-нибудь условном Мухосранске, люди плохо представляют себе, что такое Чита, сколько лететь до Иркутска, который вроде уже совсем рядом с Японией и сколько еще пядей родной земли от того самого Иркутска до Владивостока, от которого до той самой Японии еще два часа на самолете. Кстати, расстояние Иркутск-Владивосток почти 4 тысячи километров.

А то, как «обслуживают» территорию, я, собственно, увидел довольно скоро. Усть-Камчатск — это районный центр Усть-Камчатского района. Чтобы понимали, район этот занимает территорию площадью в два Израиля. Только дороги похуже и народу малость поменьше. В районной столице тогда проживало тысяч 13 народу. По какому-то недоразумению Усть-Камчатск на тот момент считался городом. Водомет наш плелся по реке часа четыре, пока вдали не показались дома. Точнее, пятиэтажки.

Меня здорово поносило по свету и прилично по просторам родины. На Дальнем Востоке немного осталось медвежьих углов, где бы я не бывал. И везде было одно и тоже. Дебильная советская власть понастроила в таких местах многоэтажных домов — целые районы. Все бы ничего, да только там не Африка и не даже не Израиль. И зимой минус страшенный, и надо это все отапливать. Топливо, понятное дело, везти за тридевять земель. И выходит каждый кусок угля и каждый литр мазута, как кусок осетрины и литр неплохого виски. Называется это мероприятие «Северный завоз», и в те времена большего геморроя для властей таких территорий нельзя было и придумать. В ту зиму «Северный завоз» в Усть-Камчатске, как это выразиться поизящнее, не случился.

Это в частном доме можно натопить печку, хоть газетами, или пойти на крайний случай в лес и там нарубить дров. А в панельной пятиэтажке сильно не растопишься. Город в ту зиму разморозили совершенно. Полетели все теплотрассы, трубы, батареи — короче, все. В подъездах, где накрылась в том числе и канализация, высились сталактиты дерьма, в квартирах было плюс 5. Выглядело все это апокалиптично, даже несколько неправдоподобно, не видел бы сам, не поверил бы. Мы, пока наш полковник решал свои начпродовские дела, снимали это все, ужасаясь увиденному, а жители крыли власти всякими словами.

Вот попросят меня охарактеризовать одним словом все происходившее в СССР, а потом в РФ — я бы выбрал «неэффективность». Ну, согласитесь, зима ведь может неожиданно наступить в Алжире или Чаде. А на Камчатке, как по расписанию — первый снег в ноябре и так до мая. В ту зиму топливо в Усть-Камчатск просто не завезли. То ли забыли, то ли денег не было.

Во второй половине дня закончили мы съемки этого фильма ужасов и вернулись на причал. Попрощались с местным мэром, который нас везде возил и все показывал. Он то во всей той истории был крайним, хотя, по сложившейся еще с татаро-монгольских времен традиции, никаких рычагов повлиять на весь этот бардак не имел. А до Москвы оттуда было куда дальше, чем до Америки.

По сравнению с Усть-Камчатском Ключи, куда мы вернулись на ночь глядя, были просто островком жизни и стабильности. В нашей гостинице в батареях теплилась жизнь, было электричество, а из крана с красной нашлепкой вода шла холодная, но не ледяная. Мы с Тороповым крепко нарезались в тот вечер и рухнули спать. Я тут отвлекусь и скажу вот что — сколько не носило меня по разным дырам, принцип «всегда есть с чем сравнивать» отлично помогал справляться с негативными впечатлениями. Для кого-то Петропавловск-Камчатский дыра, а кто-то живет в селе Никольское на Командорских островах. Не знаете, что есть такие — а я там был. Два раза. Но об этом позже.

Прошло три дня, и примчавшийся за нами замполит объявил, что летит борт и у нас даже есть шанс на него попасть. На аэродроме торчали мы часов пять кряду, пока в небе не показалась характерная полоса дыма, которую извергали двигатели АН-12, заходившего на посадку. Вот он приземлился, остановился, выгрузил пассажиров и какой-то груз. Вышел экипаж, к нему подошло местное начальство и началась сцена «Содружество родов войск». Замполит, наблюдавший за этим вместе с нами, вполголоса комментировал. Из его комментов выходило следующее: часть в Ключах принадлежит ракетным войскам, а борт был армейский. Летчики, на ночь глядя, ни в какую лететь обратно не хотели, а местное начальство старалось выпихнуть их в небо именно сейчас. После получаса переговоров, сопровождавшихся бурной жестикуляцией и отчаянной матерщиной, экипаж принял решение лететь.

Потом начался обычный бардак, оформление, возьмут-не возьмут, летчики ни в какую, местные их уговаривают, мол, хорошие ребята, журналисты, да заберите вы их уже нахер, сколько можно с ними возиться и в таком духе. В конце концов, узнав, что мы за полет заплатим, командир самолета сказал: «Ладно, залезайте». По шаткой лесенке трапа мы влезли в гермоотсек. Это такая кабинка, в которой с комфортом (относительным) могут расположиться, ну, человек 10. Нас было 24, плюс куча барахла и клетка с кроликами. Мы кое-как притулились между мешками и кроликами, распихали вокруг аппаратуру и, чтобы окончательно наладить контакт с летунами, я вежливо поинтересовался у штурмана, который как раз пролазил мимо в свою кабинку, куда, мол, летим? «В Хабаровск» — пробурчал тот и захлопнул люк.

В Хабаровск? Да это же просто отлично. Всего 700 км от Владивостока, ночь на поезде. Правда, до того самого Хабаровска еще надо было долететь. Ан-12 — это вам не реактивный лайнер, два часа полета. Мы тряслись часов пять, в жуткой тесноте, воняло керосином и маслом, кролики, видимо, с перепугу, весь полет совокуплялись, разбавляя стресс допамином. А мы дремали под жуткий рев двигателей, самолет был винтовой. Приземлились мы посреди ночи на военной баз в окрестностях Хабаровска. Темень, хоть глаз коли, никаких тебе формальностей в виде трапа, проверки документов и выдачи багажа. «Вон туда идите» — ткнул пальцем один из военных в ответ на наш вопрос, а где, собственно, выход. Где-то вдали качался одинокий фонарь, до которого мы добрели мимо безмолвных рядов самолетов минут за 20. Прошли КПП, взяли такси и поехали в гостиницу. Ровно через сутки мы вылезли из поезда на вокзале Владивостока, переглянулись, при этом Торопов произнес свое знаменитое «Вот так дяденька!» — и на этом моя первая командировка закончилась.

Начальство, понятное дело, наши подвиги не оценило. Я о таком отношении потом расскажу подробнее. Но сюжет я перегнал, от меня временно отстали, обругав, правда, что долго телился, мог бы и раньше. Где, когда и как добывалась информация, а особенно видеоряд к ней, останкинских небожителей не интересовало никогда. Там для этого есть одна формулировка: Такой-то (начальник или ведущий) хочет! И все тут — в лепешку расшибись, а сними и перегони.

Тут надо сделать небольшое техническое пояснение. Это сейчас у каждого в кармане смартфон с HD-камерой, доступ в интернет, можно видео снять и загрузить в ютуб, а можно шарашить в прямом эфире, все, что хочешь, хоть про то, как ты прогуливаешься по набережной. Я же пришел на ТВ еще в добетакамовскую эпоху, и пришлось мне снимать даже на SuperVHS, если есть еще динозавры, которые такое помнят. Когда стали массово переходить на Бетакам, это казалось невероятным техническим прорывом. Хотя по прошествии времени понятно, это все равно, что пересесть с «Жигулей» на «Волгу».

ТЖК «Бетакам» — камера, штатив, всякие приблуды вроде микрофона, два монтажных магнитофона и два монитора — стоил примерно 50 тысяч долларов, и позволить такое себе могли только большие телекомпании. Камера весила под 10 кг, штатив иногда даже больше, батарея «Бауэр» 2 кг, а кассета была размером с приличную книгу. При этом кассеты хватало на полчаса, батареи — максимум на час. И вот, представьте, летишь ты такой в командировку на край света, а с собой надо переть минимум 10 кассет, 3–4 батареи, зарядку для них (еще три кг) и свое барахло. И вот, допустим, ты все это снял. Интернета тогда еще не было, в привычном для нас понимании, и перегоняли мы свои шедевры через спутник. Ну, в прямом смысле. Выглядело это так: на местном ГТРК, где мы базировались, есть (то есть, была!) аппаратная спутниковых перегонов. Оттуда сигнал поступал в другую аппаратную, расположенную на какой-нибудь сопке повыше, километрах в 50-ти от Владивостока, где стояли огромные тарелки. Потом сигнал (то есть мой сюжет) шел на спутник, с которого передавался на такую же тарелку в окрестностях Москвы. Оттуда поступал в распределительную аппаратную Останкино, которая принимала ВСЕ спутниковые перегоны и уже раздавала их на каналы. Разумеется, на каждом этапе этой цепочки что-то вечно сбоило и не работало.

И вот стоишь такой возле монитора во Владивостоке, редактор из Москвы орет, что ни хрена не видит, я ору на него что мы видим «обратку» со спутника, то есть сигнал на борту, аппаратная в Москве клянется и божится, что ничего нет, а времени 10 минут, которые стоят 3 тысячи долларов, а сзади подпирают коллеги с НТВ, потому что у них перегон заказан через 15 минут. Потом выясняется, что на каком-то из этапов техник забыл рычажок повернуть или кнопку нажать. И не думайте, что преувеличиваю. Я начинал с того, что тексты в Москву отправлял по факсу, а зарплату получал на сберкнижку.

Через три месяца испытательного срока мне объявили, что берут в штат. За это мне полагалась командировка, для оформления документов и знакомства с редакцией. Это, кстати, был любопытный опыт. Вот приходишь в Останкино, бродишь там по коридорам, с тобой все здороваются, подходят, руки пожимают, а ты ни в зуб ногой, что это за люди. Времена-то на дворе стояли довотсапные, дофейсбучные, и коллег пытался я узнавать по голосам.

Главных редакторов информационной редакции за время работы я пережил нескольких. Самым выдающимся, с точки зрения того, кто взялся описывать их, был, конечно, Горячев. Сергей Борисович некогда работал корреспондентом, в том числе за границей, собкором ЦТ в Вашингтоне, и через это дело считалось, что он в работе журналистов разбирается. Ни хрена он в ней не разбирался, что, впрочем, не было его главным недостатком.

Главным было то, что Сергей Борисович пил на рабочем месте. Нет, не в том смысле, что мог махнуть пару рюмок за обедом, так и я умею. А именно — пил! На работе он появлялся часам к 12-ти, а в состояние «ни петь, ни рисовать» обычно приходил уже часам к 16:00. Поэтому все необходимые и срочные вопросы нужно было решать в этом промежутке. Мне, в день нашего с ним знакомства, слава богу, нужно было только представиться. Но угадал я не в тот промежуток времени.

И вот захожу я, значит, в кабинет, с понтом поздороваться. А за столом сидит Горячев, в велосипедных, то есть абсолютно непрозрачных очках и жует жвачку. Сквозь запах которой пробивается сильнейший перегар.

— Здрасьте, Сергей Борисович! — растерянно сказал я.

— Вы кто? — нервно отреагировал руководитель крупнейшей информационной редакции страны.

— К-к-к-косарев! — осторожно произнес я.

Полминуты понадобилось начальству на осмысление услышанного, идентификацию моей личности, после чего, с типичной для сильно пьяного человека жестикуляцией, Горячев замахал руками и забормотал: «Рад, вот вас рад видеть».

Усадил напротив, ничего, слава богу, выпить не предложил и минут пять разглагольствовал про работу корпункта, про то, что она весьма эффективна, что «мы за вас», «вы за нами» и вообще «спокойно работайте, а мы вас тут в Москве всегда прикроем». Я потом это вот «прикроем» много раз вспоминал. Закончил начальник театральной паузой, после чего резко выбросил вперед ладонь и вскричал: «Сергей, вашу руку!» Отшатнувшись от неожиданности, я секунду-другую балансировал на стуле, отчетливо представляя себе, как я сейчас грохнусь на глазах у руководства, потом инстинктивно схватился за предложенную руку, вернул себя в исходное положение и поспешно ретировался из кабинета. Пройдя по коридору, я наткнулся на коллегу Макса Боброва, который брел в направлении комнаты выпуска, уставившись в текст сюжета. Он поднял глаза, посмотрел на меня, оценил выражение лица, произнес: «А, у Горячева был!» И, снова уткнувшись в текст, пошел дальше.

В принципе, как человек, Сергей Борисович был неплохой. И может руководил бы тоже нормально, да вот попробуй порули службой новостей с сотнями народу, кучей событий и вводных от совсем большого начальства, если к обеду в тебе пол-литра вискаря. Но вот лично мне никаких особых проблем он не создавал, разве что история с минтаем, которая обошлась мне в изрядное количество нервных клеток. Это как раз из области «хотелок».

«Сергей Борисович хочет!» — начал разговор по телефону редактор, потом помолчал. Как бы давая мне возможность оценить важность задания, и продолжил: «Там у вас в Японском, нет, блин, а вот, в Охотском море минтай на льдины выбрасывается».

Я понимаю, что звучит, как бред. Но я к тому времени такого наслушался уже по самое не хочу и даже не особо удивился. Редактор зачитал мне сообщение какого-то информагентства, которое гласило, что в Охотском море на ледовых полях рыбаки заметили массовое самоубийство рыбы, которая выбрасывается-таки на лед. И Сергей Борисыч страшно возбудился и потребовал снять про это материал. Чего ему дался этот минтай, который он раньше видел только на сковородке, Бог его знает. Но начальство сказало — надо выполнять.

А как? От Владивостока до Охотского моря полторы тысячи километров. Самолетом туда не полетишь, ближайшее место Охотск, но туда самолеты не летают вовсе, а рыбное кладбище еще подальше. На рыболовном судне? Это минимум трое суток в один конец, но траулер — не круизный теплоход, пришел-постоял-ушел. У них рыбалка недели три, в штормовом Охотском море, а у меня морская болезнь. От мысли, что со мной будет, я содрогнулся. Впрочем, никто из рыбаков и не нанимался возить журналюг, которым приспичило снимать дохлого минтая. Им же не объяснишь, что Сергей Борисович хочет.

Сначала я решил все это дело слить. Сообщил редактору, что в лепешку расшибаюсь, чтобы задание исполнить и забил на это все. По принципу Ходжи Насреддина, полагая, что начальник проспится и про все это не вспомнит. А он вспомнил. Через пару дней редактор снова позвонил и напомнил, что руководство ждет и живо интересуется, как там минтай и где сюжет.

Тут я понял, что на дурнячка проскочить не получится и надо что-то делать. А времена, напоминаю, доинтернетные, и то, что сейчас гигабайтами заливают в ютьюб пользователи, тогда было получить почти нереально. Но я смог. Два дня висел на телефоне, пока не разыскал гидрографов, которые на мое счастье как раз незадолго до этого болтались в том районе и на маленькую видеокамеру сняли-таки эти мертвые поля. И как раз накануне пришвартовались в порту Владивостока. Через сутки я добыл это видео, снятое в кошмарном качестве, вопреки всем канонам, да и видео того было пару минут, но мне хватило. Остальное мы досняли прямо во Владивостоке — ледовые поля в заливе, рыбацкие корабли, море, волны и всю эту муру. Потом умница Ян смонтировал это все так, что выглядело, как будто мы там действительно были. Начальство на такое, конечно, не купилось бы, но ему важен был результат, что каждая безумная идея имеет свое эфирное воплощение.

В принципе, работа на корпункте — это конвейер. Когда перегоняешь сюжет, а уже знаешь, что будешь снимать через час и завтра утром, а еще думаешь, что снять на выходные, чтобы дали день отоспаться. И в туалет (извините) ходишь с телефоном, не дай бог, пропустишь звонок. На ОРТ был даже штраф — 300 долларов из зарплаты, если не ответил на звонок начальства. И вся наша работа складывалась из череды разных историй, смешных и трагических, приятных и болезненных. Вот такие истории я и буду рассказывать, сгруппировав их по некоторым общим признакам.

Ну, раз уж начали про географический идиотизм.

Звонит координатор и говорит: «Отправляйтесь в Магадан».

Я отвечаю: «Так самолет только через неделю». Туда раз в десять дней рейсы были.

Он говорят: «А вы поездом».

Я (в недоумении): «Так не ходят туда поезда».

«Как не ходят, — спрашивает, — мы по карте смотрели, там земля, должны ходить».

Я: «А они не ходят, там тайга сплошная. Нет железной дороги». А они: «Нет, ну мы понимаем, что на Сахалин поезда не ходят, он же остров».

Я, добивая: «Вот на Сахалин как раз ходят, их паром перевозит». Мат, трубку повесили.

Потом под Новый год новый зав. корсетью, Грудкин, редкий, кстати, мудак, придумал мне тему. Но поскольку мы с ним почти не общались из-за сильнейшей взаимной неприязни, он поручил редактору мне ее передать. Итак: «Мы тебе тему отличную нашли, на острове Ратманова, который между Чукоткой и Аляской, есть погранзастава. Самая восточная точка России. Они первые Новый год встречают. Ты туда лети ВЕЧЕРНИМ САМОЛЕТОМ и сними». Дело происходит примерно 20-го декабря.

Я, к тому времени уже более-менее подучившийся общаться с этими марсианами, сразу их разочаровывать не стал, а сказал, что конечно-разумеется, уже вот почти чемодан собрал, только насчет билетов узнаю. Узнал я следующее: самолеты в Анадырь летают только из Хабаровска, а я во Владивостоке, это ночь на поезде. Причем, летают раз в месяц. Как раз очередной улетел вчера, следующий соответственно будет уже в новом году. Но самолет летит только до Анадыря. Причем, до аэропорта. От аэропорта до города ЛЕТАЕТ ВЕРТОЛЕТ. Но зимой с погодой плохо, поэтому можно в аэропорту просидеть неделю-другую. Потом от Анадыря надо добраться до поселка Уэлен, это примерно у черта на рогах, там еще километров сто и налево. А уж оттуда пограничным бортом можно и до Ратманова. На это еще месяцок накиньте, потому что в тех широтах зимой с погодой вообще задница. Короче, к следующему Новому году авось и поспею. Так что, если вам неймется, отправляйте группу из Москвы, им будет вдвое быстрее. Начальство сказало, что отмазываться Косарев — мастер, но с сюжетом отстали.

История эта имела даже два неожиданных продолжения. Коллеги с братского корпункта НТВ, сидевшие от нас через стенку, однажды летали на Чукотку, правда только в Анадырь… правильно, через Москву. Я же говорю — «неэффективность» — наше все. Кому-то приспичило, и группу из Дальневосточного бюро сгоняли по маршруту «Владивосток-Москва-Анадырь-Москва-Владивосток».

Второе продолжение было уже со мной — попал я как-то на Камчатку, где тогда располагалось управление Северо-Восточного пограничного округа, в ведении которого находилась и Чукотка. И тогдашний командующий округом мне рассказал такую историю. Прилетел он с инспекцией на Чукотку, попал в Уэлен, там был штаб погранотряда, которому подчиняется застава на Ратманова. А генералы люди любопытные. Очень ему хотелось посмотреть на самую восточную территорию России. И тут в непогоде образуется окно, он командует: летим. Поднимают вертолет, и через часик генерал бодро выпрыгивает из Ми-8 на острове Ратманова. Там его встречает командир заставы, отдает честь, доклад-рапорт, все дела. Только вдруг видит генерал, что в сторонке жмутся какие-то штатские, грязные, заросшие и какие-то одичалые.

«Кто такие? — строго спрашивает военачальник. — Па-а-чему здесь?» А они только не на шею ему кидаются с хриплыми криками вроде «не погуби, отец родной, забери нас отсюда». Оказалось, это группа канала «Культура», снимала на Чукотке и на пару дней зарулила с попутным бортом на Ратманова. Зарулила то на пару, а застряла аж на три месяца. Потому что погода потом испортилась, и вертолет за ними не прилетел. За три месяца сняли они там всех птиц, морских котиков и китов, выпили все, что горит, и сидели, тихо сходя с ума, пока, на их счастье, не занесло туда нашего генерала.

— Сере-е-еж, — тянет координатор-девочка, — у вас в Омске…. (6200 км от Владивостока).

— Серега, — кричит коллега. — В Канадалкшском заливе дельфины выбросились на берег. Хотят на вечерний выпуск. Далеко это от тебя?

— Да вроде в Мурманске он, — отвечаю. — Тысяч восемь километров. От Москвы поближе будет.

Потом, когда уже в Москве очутился, пришел в Останкино и стал выяснять, чего у них так с географией хреново. И вот что выяснилось. В координации, которая нам вышеописанные задания раздавала, висела огромная карта страны. А угол, на котором Дальний Восток был — шкаф загораживал. Гугла тогда еще не было.

Отправить