ГЛАВА ТРЕТЬЯ: НАЧАЛО КАРЬЕРЫ

 

После универа я уехал в Хабаровск. Не то, чтобы я туда сильно рвался, но там была квартира и родственники. Опять же, неподалеку под Биробиджаном жила бабушка. Папа, сильно озабоченный моим будущим, сказал, что журналист — вообще не профессия, а все нормальные люди сейчас идут в бизнес. И что он договорился с дядей Левой (в ту пору большим человеком в хабаровском деловом мире), и тот мне посодействует. Дядя Лева пристроил меня в контору к своему приятелю, та называлась очень пафосно: «Дальневосточный торговый дом». Несмотря на столько громкое название — шарашка была типичная, «купи-продай».

Торговали всем подряд, от цветных металлов, до корейских псевдосоков. Вот, на эти самые соки меня и кинули. Вручили коробку с тетрапаками и отправили в поход по магазинам предлагать товар. Платили копейки, зато пешим порядком я неплохо изучил город, что впоследствии сильно пригодилось. Особых успехов я не достиг, миллионов не заработал. А коммерческий директор Торгового дома Таня сильно меня невзлюбила и постоянно «жрала». Уже впоследствии, девахи из бухгалтерии, с одной из которых у меня приключился первый в жизни служебный роман, рассказали, что Таня имела на меня отнюдь не коммерческие, а вполне матримониальные виды. Но поскольку я ее ожиданий не оправдал, буквально возненавидела.

Длилась моя карьера в бизнесе примерно три месяца, пока мой дружок-хабаровчанин, а по совместительству однокурсник Вадик Юрков не сказал, что хватит уже валять дурака, для бизнеса мы не созданы, а вот журналистика по нам уже давно плачет. И буквально за шкирку притащил меня в газету «Хабаровский экспресс». Рулил ею, да и владел тоже, Станислав Глухов. Человек совершенно ненормальный, кроме работы ничего в жизни не признававший. И как человек, любивший только работу, живший работой и в редакции проводивший времени в разы больше, чем дома, того же ждал и требовал от других. «Экспресс» был газетой оппозиционной, всю дорогу мы расследовали какие-то злоупотребления чиновников, отчего по улицам передвигались с осторожностью. В те годы (а на дворе стоял 94-й) писать о таком было можно, но можно было и получить по голове. Платил Стас не так, чтобы много, но на жизнь хватало. Удручало одно — жили мы на работе, и карьерного росту не было никакого. От номера до номера. И вот, как-то выпивая у Вадика дома, пришли мы к выводу, что работу надо менять на что-то более солидное и престижное. Солидным и престижным из всего набора хабаровских газет стала «Тихоокеанская звезда».

О, это был заповедник. Средний возраст журналиста в этой газете был даже не пред-, а постпенсионный. Темы все были поделены строго. Этот пишет про культуру, этот про энергетику, а вот тот про экологию. И не дай было бог влезть на чью-то поляну, хай подымался несусветный. Меня, по молодости лет, как способного быстро и самостоятельно передвигаться, определили в отдел новостей. Руководил им тот самый Гена Гапонов (см. эпиграф), журналист матерый и опытный, а саму команду составляли Шабанов и Школьников. Первый постарше, второй помоложе. Оба неплохо писали, и оба были хроническими алкоголиками.

Заметки в номер (завтрашний!) мы сдавали до 12:00, а потом Школьников, как самый молодой из их пьющего тандема, бежал в магазин за водкой. Пили они ее без всякой закуски, для этого у дяди Леши Шабанова был дежурный ломтик лимона. Он его периодически менял, когда тот совсем засыхал. Часам к двум оба были уже в состоянии «ни петь, ни рисовать». Пытались и меня вовлечь в свои попойки, но стойкое отвращение к спиртному в те годы, вероятно, спасло меня от алкоголизма. Сергей Анатольевич Торбин, главный редактор, имевший странную кличку «Федя», периодически захаживал к нам. Отругав старших коллег, спаивавших молодежь, он принимал с нами пару рюмок и величественно удалялся домой.

Через несколько лет Школьников, напившись вдрабадан на работе, зашел под мчавшийся грузовик и погиб на месте. Дядю Лешу Шабанова шарахнул инсульт. А Торбин умер прямо на праздновании 8 Марта. Танцевал с сотрудницами, и сердце не выдержало.

Торбин был человек, скажем так, непростой. С одной стороны, страшный ретроград, не выносивший ничего нового. С другой — понимавший необходимость перемен и омоложения коллектива, который старел на глазах. Что сильно сказывалось на содержании. А настали те времена, когда содержание газет почему-то стало интересовать читателей и влиять на тиражи. Потому нас с Вадиком на работу и взяли. А мы взялись делать революцию. Забегая вперед, скажу, ни черта у нас не получилось.

Вадик был помешан на экономике. Все эти новости, культуру, развлекуху и всякую «желтизну» он считал полной херней, всячески отрицал и говорил, что серьезные люди ничего, кроме экономических обзоров и курсов валют в газете читать не будут. Тут он был прав, но лишь отчасти. «Серьезные» люди, как выяснилось, составляют очень маленькую часть читателей. Остальных как раз интересовало перечисленное выше. Мания эта была у него настолько сильная, что он даже пошел получать второе образование… правильно, экономическое. Пытался завлечь меня, но с меня хватило и первого. Я в те времена, а диплом у меня был уже в 21 год, интересовался, в основном, противоположным полом, а работу рассматривал, как средство заработать деньги, чтобы хватало на жизнь и развлечения. Жизнь впоследствии все расставила по своим местам. Вадик руководил какой-то газетой абсолютно «желтого», как моча, содержания и об экономике вспоминал с ужасом. Но это было сильно попозже. В те годы он мечтал о карьере экономического обозревателя.

Вот, например, провернули с ним такое дело. Пошла вдруг косяком реклама одной конторы, которая предлагала квартиры по баснословно низкой цене. Тогда, в принципе, цены вообще были низкими, а эти отдавали чуть ли не даром. (Меня всегда умиляли такие предложения: то-то или то-то по ценам ниже заводских. Ворованное, что ли…) Вадик, как человек, весьма сведущий в экономике, быстро вычислил, что это мошенники, собирающие деньги, чтобы с ними потом смыться, как оно впоследствии и оказалось. Механизм был такой: платишь деньги, получаешь какой-то сертификат (цена ему была ровно такая, сколько стоила бумага, на которой его напечатали), контора инвестирует свои деньги в какие-то супердоходные проекты (это в 95-то году) и через какое-то время выдает тебе ключи от новой квартиры, купленной на доходы от этого самого проекта. Меня снабдили некоей суммой, выданной из кассы газеты и отправили покупать квартиру. Я заявился в контору, часа два валял там дурака, разыгрывая из себя лоха и расспрашивая об условиях контракта. В конце мне выдали квитанцию об оплате, договор и вожделенный сертификат. Изучивший по нашей просьбе все эти «документы» юрист сказал, задумчиво побарабанив пальцами по столу, что такой наглости он давно не видывал и тянет все это на статью УК о мошенничестве. Все это мы подробно расписали в самых ярких красках и приготовились к возмущенным звонкам и даже к судебному иску. Какой там иск. Статья вышла на следующий день утром. А к обеду возле офиса этих аферистов ошивались несколько десятков несчастных, которым успели впарить сертификаты. Хозяева конторы смылись вместе с деньгами. Потом я встретил одного знакомого, который имел с ними дела. Он как-то пересекся с этими людьми в Москве, и они ему все жаловались, что парочка каких-то уродов-борзописцев загубила на корню такой шикарный проект по отъему денег у населения. «Грохнуть бы их», — сетовали они, — да времени жалко и расходы опять же, даже свои вложения толком не окупили».

Газета, которая сокращенно называлась «ТОЗ», зарабатывала, как и положено, рекламой. И такова была сила инерции, а газета существовала с давних советских времен, что, не вкладывая ни копейки в самопиар, редакция деньги гребла лопатой. Рекламный отдел состоял из четырех пожилых теток, которые со стульев не вставали, а фактически выполняли функции кассиров. Клиенты шли сами. Если другие издания с ног сбивались в поисках рекламодателей, то эти мурыжили клиентов, обращались с ними как с мусором и каждый раз принимали нехилые суммы наличными с таким видом, будто делают великое одолжение. И, как ни странно, продолжалась эта синекура еще долгие годы.

Нам, понятное дело, от тех прибылей доставалось хрен да маленько, и мы с Вадиком были страшно озабочены поиском всяких левых доходов. В моду входила «джинса» (скрытая реклама), и мы вовсю «джинсовали», вечно рыская в поисках того, кто заплатит мимо кассы. Вот как-то Гена Гапонов придумал для новостей рубрику «Нырнем в подвальчик». Да, я тоже сильно удивился, как такое можно на полном серьезе предлагать. Суть была в том, что в разных подвалах, раньше служивших прибежищем бомжам и заменой общественным туалетам, стали открываться всякие магазины, кафе и прочие сервисы. Но Торбину эта идея страшно понравилась. Мол, будем рассказывать, как преображается город и развивается бизнес. Бегать по подвалам, как самого молодого, отрядили меня. А я быстро сообразил, что с владельцев этих самых «бизнесов» можно брать деньги, поскольку заметки мои о них были самой настоящей рекламой. А руководству об этом знать совсем необязательно. И стал я нырять в подвальчики, строчить оттуда заметки пачками, в редакции не могли нарадоваться на мой энтузиазм.

И все-таки тогда была журналистика. В перерывах между заседаниями краевой администрации и юбилеями всяких почтенных жителей города, случались у нас проблески настоящей работы. Рубрику «Репортер меняет профессию» отдали мне, как самому молодому и шустрому. Я, в ее рамках, успел даже записаться в «иностранный легион», разоблачая каких-то мошенников и на один день вернулся в коммерцию.

Случилось это так. Звонит как-то приятель, Вадим. Он был коммерсантом средней руки, держал бар и для этого самого бара, соответственно, покупал спиртное. На Хабаровском ликероводочном заводе. Этакий островок социализма, прямо в центре города. Рассказывает: порядки там жуткие, чтобы купить ящик водки, надо пройти несколько кругов ада. Хочешь, предлагает, поехали. Оформим все, как будто ты покупатель-предприниматель. Я, понятное дело, согласился. При заводе был магазинчик, где торговали в розницу. Но по несколько бутылок. Хочешь ящик (а приятель покупал по паре ящиков разного пойла), иди оформляй мелкий опт. Сначала в коммерческий отдел, с паспортом и пропиской, потом в другой отдел заверить, потом в бухгалтерию — оформить оплату, потом оплатить в кассу (маленькое окошко на улице, у которого было столпотворение), потом на склад с фактурой. Сделать все это можно только до 10-ти утра, потому что наличные на заводе принимали только утром!!!

Причем, в своих ящиках купить не можешь. Хочешь, купи в заводских (жуткие такие, деревянные, потом все руки в занозах), их тут же сдавай и перекладывай в свои. И везде с тобой обращаются так, будто пришел ты эти несчастные бутылки не покупать, а воровать. На своей машине заехать на территорию нельзя, так что паркуйся на улице, а парковки там днем с огнем не сыщешь, ближайшая метрах в пятистах, и ящики потом таскай на себе. Потому что заводские грузчики, «бл*дь, не нанимались тут всяким барыгам помогать», а вахтер орет «давай, сука, свои ящики забирай быстрее, или щас выброшу их на *уй». Уже в коммерческом отделе выяснилось, что паспорта у меня при себе нет, и спиртное мне продавать не положено, но мы с подельником разорались, что, мол, это за бизнес такой, и тетки сжалились и оформили без документа. Ящик водки и ящик наливки, но не больше. Мы все это добро перетащили в машину на своем горбу, Вадим поехал торговать, а я все это безобразие живописал на целый разворот. Статья наделал в городе много шума.

Жизнь в Хабаровске была скучная. По сравнению с Владивостоком, который весь бурлил, кипел и развивался, этот город был какой-то серый и ужасно провинциальный. Опять же отсутствие моря. Это сейчас он, некоторое время побывший столицей федерального округа, весь такой приличный, обустроенный и даже с виду интеллигентный. Вроде как эдакий дальневосточный Питер. А тогда смотреть было особо не на что. Опять же — кошмарный климат.

У нас с приятелем родилась такая идея, что это заброшенная база инопланетян. Пришельцы тут поселились, воссоздали климат своей родной планеты. Потом по каким-то причинам свалили или вымерли, а климат остался. Там есть два вида температур: + 30 или — 30. Летом стоит удушающая влажная жара, как в каком-нибудь Вьетнаме, живьем поедает мошкара, а когда цветут тополя, городские астматики и аллергики забивают собой больничные отделения. А зимой — собачий холод, усиленный влажностью и сильными ветрами. Зато топили зимой хорошо, а горячая вода была большую часть года. В отличие от Владивостока, где при всем его шарме и развитии, часто не было даже холодной, а электричество давали с большими перебоями.

Как-то заявилась ко мне оттуда компания университетских друзей. Один обнаружил, что из крана с красной наклейкой что-то льется, и оно горячее. Они долго разглядывали это чудо, трогали воду, а потом попросились помыться. «Мойтесь, конечно!»: сказал я. И увидел такое: за десять минут четверо здоровых мужиков успели помыться, побриться и что-то там простирнуть. Когда последний вышел из ванны, весь такой счастливый и благоухающий, я спросил, чего так быстро. «Рефлекс, старик»: — ответствовал он. Когда воду дают на полчаса в день, два раза в неделю, много чего научишься успевать.

Саша М., корреспондент газеты «Молодой дальневосточник», не сказать, чтобы мой приятель, но коллега и периодически собутыльник, был настоящий человек хаоса. Как и всякий подобный персонаж, талантом он был не обделен, писал блестяще, но постоянно пропадал, уходил в запои и зарплату пропивал обычно в день ее получения, отчего вечно был всем должен, но долги свои охотно прощал. Редакторы его тихо ненавидели. С Сашей приключилась история, о которой нужно отдельно.

Как-то раз пили они с закадычным дружком Толиком Х. и допились, что называется, до розовых ящериц. Деньги кончились, а душа требовала приключений. А приключения требовали наличных. Пойти и кого-то ограбить ввиду субтильности оба не могли, заработать у них сроду не получалось, тогда М., заводила и генератор идей, придумал гениальный план. Захватить самолет и улететь на нем в Ливию. Я, убеждал он своего кореша, лично знаю Каддафи, он нам поможет. Впрочем, в тот момент Х. можно было легко убедить хоть в том, что он женщина.

Сказано-сделано. Они остановили тачку, микроавтобус и попросили водилу подбросить их до аэропорта. Тот, ничего не подозревая, довез их до служебных ворот, указанных ему в качестве места назначения. Здесь М. объявил, что у них бомба, что водила, если жизнь ему дорога, должен немедленно пойти и сказать дежурному милиционеру, чтобы готовили самолет к вылету в Ливию. Денег, что характерно, они не потребовали. Водитель, изрядно наложивший в штаны, отправился передавать их требования. Мент, выслушав его, как положено, доложил по команде, и в Хабаровском крае грянул «Набат». Это такой план действий в случае теракта или захвата самолета.

Уже звонили начальнику УВД, уже тот доложил в Москву о принимаемых мерах. Уже мчались в аэропорт бойцы группы «Альфа», натасканные, как псы на террористов и бандитов. И жить этим двум олухам оставалось ровно столько, сколько было спецназу пути до летного поля. Ну, то есть примерно полчаса. Но дуракам и пьяницам (а в этом случае имело место и то, и другое), как известно, везет. И тот самый дежурный постовой, в нарушение всех инструкций, сам пошел вести переговоры. Полагаю, ему просто было любопытно, он никогда не видел живых террористов. Подойдя к машине, страж порядка предложил начать переговоры, и Матвеев высунулся из автомобиля.

Саша был полуслепой, носил очки с какими-то ужасно толстыми составными стеклами и в буквальном смысле дальше собственного носа не видел. А телосложением отличался очень неубедительным. К тому же от него за версту несло перегаром. А дальше мент, увидев это чудо, сымпровизировал. Вот, сказал он, записка от руководства, там все указано. И бросил клочок бумаги «террористу» под ноги. Пока Саша, согнувшись в три погибели, пытался разыскать в темноте упавшую записку, мент схватил его за шиворот, выволок из машины и хорошим пинком уложил в снег. Подельника вытащить было сложнее — Х. к тому времени уже отключился и храпел. Когда на место действия примчались группа захвата и начальство, все было кончено. Х. пришел в себя только в отделении, где очень быстро протрезвел, когда ему объявили, что он соучастник попытки теракта.

Саша, надо отдать ему должное, все пытался взять на себя. Мол, приятель ни при чем, я все придумал сам и все сам организовал. Но его никто не слушал, дело выходило громкое. Прокурорские потирали руки, сверлили на кителях дырочки — первое на Дальнем Востоке дело по статье «Терроризм», попытка захвата воздушного судна, да еще в составе группы. Оба злодея арестованы, изобличены и дают признательные показания. Ознакомившись с обвинительным заключением, Толик рыдал в голос. Из него выходило, что положена им с М. минимум смертная казнь, по недосмотру и излишнему гуманизму в России уже отмененная. А потом был суд.

Обвинение поддерживал главный транспортный прокурор Дальнего Востока Б. Здоровенный, в синем кителе, он метал громы и молнии со своего прокурорского места. Из его речи выходило, что правоохранительным органам в результате блестящей специальной операции удалось предотвратить страшное преступление, что на скамье подсудимых сидят матерые террористы и что не придумали еще такого наказания, которое они заслуживают. Но 15 лет будет в самый раз (тогда это был максимум). По мере накала прокурорской речи, судья, женщина, как выяснилось, нормальная и не злая, потихоньку наливалась кровью. А когда прокурор закончил, хлопнула рукой по столу и произнесла: «Это что?» — «Обвинительное заключение, Ваша честь», — с готовностью ответил служитель Фемиды. «Нет, — повторила судья — ЭТО что?» — и ткнула пальцем в направлении «террористов», которые съежились в клетке, стали еще меньше ростом и слово «ЭТО» подходило им больше всего. Потом она наорала на прокурора, велела ему не валять дурака и немедленно переквалифицировать дело на «хулиганку». Единственное в Хабаровском крае дело о «терроризме» развалилось. Обоим фигурантам влепили по несколько лет «условно» и отправили по домам. Это были вполне «вегетарианские времена», когда судили иногда по совести. В наше время грохнули бы обоих, подложили бы по автомату и отчитались об успешной борьбе с терроризмом. Я потом брал интервью у прокурора, спросил про это дело, и тот с умным видом мне рассказывал, что прокуратура проявила гуманизм, понимание и не стала ломать парням жизнь. О своем прокурорском фиаско и том, как судья орала на него, он, разумеется, умолчал.

Леша Бондаренко в Хабаровском крае был человек известный. Вел на местном телевидении вечерние новости и каждая собака его знала в лицо. Вот сидит он как-то дома, в ожидании машины с работы, а тут в дверь звонят. Открывает, а там миловидная такая девушка говорит: “Здрасьте, я медсестра из поликлиники, всем прививки делаем от такой-то заразы». Леша отвечает: «Давайте, почему нет». Заходят в комнату, Леша спускает штаны, девушка обходит его сзади, примеривается, всаживает в ягодицу шприц и, стоя на коленях, спрашивает: «А вы же на телевидении работаете?» «Да, — отвечает, морщась, Леша. «Здорово, — говорит медсестра, вынимая иглу и глядя на Лешину задницу. — Я вас сразу узнала».

А потом работа в газете мне совершенно осточертела. Я вдруг понял, что просижу так еще лет пять и просто утону в этом болоте ежедневных заметок. И тут меня позвали на телевидение. Телекомпанией СЭТ, куда меня пригласили руководить новостями, рулил Макс Гершман. Был он такой торгаш до мозга костей, брошенный учредителями на этот ответственный участок. В телевидении разбирался, как свинья в апельсинах, но к делу подходил серьезно и воспринимал телекомпанию как магазин, который должен приносить прибыль. Новости на дух не переносил, считая их бесполезной и дорогой игрушкой (слово «контент» было ему незнакомо). Но, по воле хозяев, закрыть службу информации не мог.

Вот и позвал меня, скорее всего, из-за еврейской фамилии. Пообещал золотые горы, развитие, инвестиции. Когда я пришел, выяснилось, что на всю телекомпанию, выпускавшую кучу программ и новости, всего две камеры, из которых одна работала через пень-колоду, и две машины, из которых одна его, а вторая старый раздолбанный Уазик. И вот со всем этим «хозяйством» я взялся делать новости.

Оборудования для прямого эфира на телекомпании не было. Поэтому новости выпускали в записи. Почти каждый вечер было так: первая часть программы уже идет в эфире, вторую только собирают, а из аппаратной орет техник: «Су-у-у-ки, минута до конца!». Иногда не успевали, и ведущий, эпилептично дернувшись, замирал на стоп-кадре. Интернета не было, и подборку новостей от Интерфакса привозили на дискете (если кто помнит, что это такое) водители. Периодически, кто-нибудь из них клал ее в задний карман и доставлял погнутую и не работающую.

Но постепенно все наладилось, купили еще камер, пару машин, набрали людей. БиБиСи из нас не получилось, но программа стала похожа на новости. А по сравнению с конкурентами и вовсе смотрелась даже неплохо. В отличие от главного конкурента «Телевидения Амура» у нас, как минимум, платили зарплату. Там коллеги работали на своеобразном хозрасчете. Принес рекламу, получил проценты, а работа на новости вменялась в бесплатную обязанность и рассматривалась, как некая странная привилегия.

Мы даже сделали сенсацию. На местном, конечно, уровне.

Вот приходит как-то ко мне девушка-репортер, которая работала с силовыми структурами и говорит: «Надыбала, мол, инфу такую крутую, что в авиачасти, которая базируется в пригороде Хабаровска была проверка и установили, что большая часть истребителей разукомплектована. Сняли с них какие-то важные приборы, отвечающие за положение самолета в пространстве относительно земли. И летать теперь наши соколы могут исключительно вверх ногами. ФСБ возбудило дело, трясут летунов, кто-то сядет непременно». Я, зная ее и ее источники, лишь спросил: «Инфа точная?» Лариса утвердительно кивнула головой, и мы с ней разработали схему, как эту информацию вывести, так сказать, в публичное поле.

Через пару дней после этого разговора была итоговая, за год, пресс-конференция начальника краевого управления ФСБ. Обычная мура, прикормленные журналисты задают дурацкие вопросы, а главный чекист края рассказывает об успехах его волкодавов. Никаких неожиданностей и никаких, соответственно, сенсаций. И тут доходит очередь до нашей Ларисы. Генерал смотрит на нее так благожелательно, она женщина из себя видная, высокая, красивая. «Давайте, Лора, — фамильярно поощряет ее главный начальник, — Спрашивайте». Ну, она и спросила. В течение минуты цвет лица чекиста успел сменить несколько оттенков, от красного до зеленого, после чего он сумел выдавить из себя что-то невразумительное, откуда, дескать, информация.

Лариса невозмутимо ответила ему излюбленной фразой коллег в те годы: «По закону о средствах массовой информации журналист имеет право не раскрывать свои источники, иначе, как по решению суда». И повторила вопрос. Генералу пришлось отвечать. Выяснилось, что данные железобетонные, хищение было, целый полк самолетов небоеспособен и что дело-таки возбуждено и идут аресты. Начальник пресс-службы управления, который вел пресс-конференцию, стал меньше ростом. Он, впоследствии получив от начальника по полной, позвонил мне и начал орать, что мы его подставили. Я ему отвечал в тому духе, что никто его не подставлял, что инфой делиться надо, что это его работа и вообще, товарищ подполковник, «сделайте одолжение, прекратите визжать». В те годы с ними еще можно было так разговаривать. Назвать источник я отказался и в конце разговора послал.

Но любопытство одолело, я вызвал Лору и спросил в лоб: «Откуда ты это взяла?» Лариса хлопнула глазами и просто ответила: «Из автобуса». Я поперхнулся чаем, облился и попросил объяснить. И вот что выяснилось: ехала наша девушка с работы в автобусе, который из центра Хабаровска идет в авиагородок. Там вперемешку живут и гражданские, и военные летчики, а муж Ларисы как раз летал штурманом на гражданский бортах. Вот она ехала себе домой, строя планы, что приготовить детям на ужин, а впереди сидели две женщины и обсуждали, что «у Нинки мужа взяли, весь полк трясут, как грушу, какие-то козлы приборы с самолетов украли, а теперь невинные люди под раздачу попадут». И все в таком духе, с фамилиями, номером части и марками самолетов. Бывают в нашей работе и такие источники.

Другая сенсация, полученная из похожего источника едва, не вышла нам боком. Прибегает как-то Наташа, координатор новостей и говорит, мол, отпусти сегодня пораньше. Мол, мне ребенка надо забрать, а то обещают сильный снегопад, весь город встанет. Ну, я ей разрешил, конечно, но попутно вызвал выпускающего и велел ему инфу эту выдать в вечерней программе. Мы же новости делаем или где. И вот сюжет выходит. В городе начинается шухер, народ отпрашивается с работ, кое-кто вообще работы отменяет, чего людей зря гонять по непогоде. А я утром, значит идут в магазин, а там две тетки обсуждают новости: слышала, дескать, СЭТ передал, что снегопад будет, а синоптики — козлы такие говорят, что погода хорошая будет. На работе меня ждет разъяренный Гершман, ему уже оборвали телефона из Гидромета, какая-то сволочь сообщила, что будет снегопад, а небо ясное, ни облачка, и ничто не предвещает. И вообще, им звонят возмущенные граждане и кроют последними словами. И я начинаю разбираться.

Зову Наташу:

— Ты откуда инфу взяла про снегопад?

— Мне Кальсин сказал (это такой водитель у нас был).

— Зови, говорю, Кальсина (уже предчувствуя недоброе).

Кальсин приходит, я ему:

— Тебе кто про снегопад сообщил?

— Батя, — просто отвечает он.

— А бате кто?

— Не знаю.

Тут я, уже закипая, говорю: «Так, давай, звони своему папеньке и выясняй, а то нам тут всем головы поотрывают». Кальсин звонит, спрашивает, грустнеет на глазах. Кладет трубку и понурив голову сообщает: «Ему на шиномонтажке сказали». Мои крики слышали даже в бухгалтерии, а она была на другом этаже.

Так все и шло неспешно в моей жизни. Пока не приключилась одна история счастливого знакомства, которая эту самую жизнь изменила совершенно.

Сижу я как-то на работе, верстаю выпуск весь в мыле, как обычно, ни черта не успеваем. Тут заходит одна моя подчиненная и говорит, тут к тебе человек зашел, можешь с ним поговорить. Помощь кое-какая требуется. А мне совершенно не до визитов, но отказать не могу, говорю: давай, мол, своего гостя. И заходит ко мне в кабинет Паша Шеремет. Он тогда уже был личностью весьма известной. Его как раз вытащили из белорусской тюрьмы, перевели в Москву, и Первый канал (тогда он назывался ОРТ) отправил его в командировку по БАМу и Дальнему Востоку. В качестве реабилитации. И он, значит, таскается по необъятным просторам региона и снимает все, что ни попадет под руку. И добрался, соответственно, до Хабаровска. И, как всякий порядочный житель западной части континента, не имел ни малейшего представления, как у нас все работает, какие расстояния, и к кому, собственно, обращаться. Но шапочно знал одного из моих корреспондентов, которому и позвонил. А тот его уже отправил ко мне.

Мы с Пашей пообщались, я накидал ему идей и контактов. Заодно пожаловался на скучную хабаровскую жизнь. Среди прочего, сказал, что иногда работаю с НТВ в качестве внештатника. Жаль, те мои первые сюжеты на большом ТВ не сохранились. Паша продолжил свое путешествие по просторам новой родины, а я свою неблагодарную работу шефа новостей.

К вопросу о неблагодарной работе. У СЭТа, как и полагается, были учредители. Самый крупный — Далькомбанк. В то время один из сильнейших в крае, который находился в сожительстве с администрацией и лично губернатором. Ни черта эти учредители в телевидение не вкладывали, зато использовали его, как хотели и когда хотели. Рулить медийным бизнесом от банка была приставлена жена его директора-хозяина Оля, женщина исключительно вздорного характера. Вот ее и сослали подальше на телевидение, чтобы не мозолила мужу глаза.

Попутно она была хозяйкой одного крупного салона красоты, реклама которого на СЭТе была, скажем мягко, в приоритете. Летучки с ее участием обычно проходили в жанре истерики, периодические выступления сводили с ума руководство телекомпании.

Вот, как-то состоялся у нас корпоративчик, на который все пришли в карнавальных костюмах. И один паренек, звали его Мотя, из продюсерского отдела, пришел в костюме то ли кота, то ли бобра. Сейчас такие пижамы на каждом углу продают. Оля на том корпоративе тоже присутствовала как главный куратор. Следующим утром просыпаюсь я от телефонного звонка. Кое-как добираюсь до аппарата (сотовых еще не было) и слышу голос директора, немного даже смущенный, что меня, признаться, удивило. Обычно он звонил в любое время без всяких там стеснений.

Извини (!), говорит, ты не знаешь где Мотя? Я, с трудом ворочая похмельными мозгами, долго соображаю: кто мне звонит, потом кто такой Мотя и, наконец сообразив, хриплю в трубу, что я не знаю. Но начальство не отстает: «А кто знает?» Я, кое-как собравшись с мыслями, говорю, кто теоретически может и отваливаю спать в полном недоумении.

А дело было так: на том самом корпоративе Оле очень приглянулся Мотин наряд. Может, и сам его обладатель, но Мотя был не по этой части. Утром следующего дня, ни свет ни заря, она позвонила Максу и велела доставить ей костюм немедленно. Для каких целей — осталось загадкой. Макс поднял на уши полкомпании, разыскивая костюм и его обладателя, но это было непросто. А за такие дела директора могли и уволить, такие были времена. Кое-как этого несчастного бобра или кота разыскали, отвезли по указанному адресу, и Макс на своем стуле усидел.

Но это так — зарисовка о нравах. А потом приключилось событие куда более серьезное, сильно повлиявшее на мою дальнейшую судьбу. Главным конкурентом наших учредителей был другой крупный хабаровский банк, который никак не желал вступать с ними в союз и ложиться под администрацию. Возглавляла его директриса, которой впору было доверить командование фронтом, настолько она была железная. Все предложения об альянсе отметала с порога — дела у ее банка шли хорошо и делиться с другими она совершенно не намеревалась. Тогда Далькомбанк пустил в ход свое главное оружие — нас.

За пару дней мы состряпали фильм о том, что дела в том, другом банке идут из рук вон плохо, что все свои средства он вложил в строительство дома, которое не окупится и вообще — караул, спасайте свои деньги. В лучших традициях пропаганды фильм процентов на 40 содержал реальные факты, остальное — откровенное вранье, интерпретации фактов, цитаты, надранные из контекста и всякое такое. В день эфира на телекомпанию понагнали охраны, всех развезли домой и фильм пошел в эфир.

Эффект был ошеломляющий, по-моему, даже наши учредители не сразу поверили в такое. На следующий же день банк-конкурент закачался под наплывом вкладчиков, желающих снять свои деньги и через пару недель рухнул. Наши банкиры, не вложив ни копейки, сожрали его с потрохами и всеми активами. На моей памяти и в моей практике это был первый случай такого эффективного применения «черного пиара».

После этого как-то стало противно. Работать, смотреть на довольные лица начальников, которым раздали премии, о простых сотрудниках никто, разумеется и не вспомнил. Отношения с руководством начали стремительно разлаживаться, и я уже вовсю посматривал на дверь и искал варианты работы.

Вселенная — она отвечает на наши запросы. Главное, правильно их сформулировать. Я вот свой тогда формулировал не очень отчетливо, но вселенной хватило. Я мечтал работать на большом телевидении, на каком-нибудь федеральном канале. Вот, в программе «Время», например. Но, как человек тогда не очень в себе уверенный, я такой мысли не допускал. Мол, кто ж меня туда возьмет. Страдал классическим «синдромом самозванца». И вот через пару месяцев после описываемых событий вселенная дала ответ в виде звонка с вахты: Серега, к тебе Шеремет пришел.

Опять, блин — подумал я и поплелся вниз. Оказалось, это действительно Паша, но помощь моя ему в этот раз была не нужна. Выяснилось, что в Дальневосточном бюро ОРТ (будущий Первый канал), не хватает корреспондента. Предыдущий сильно поссорился с губернатором Приморья, и его решили оттуда эвакуировать, от греха подальше. И, соответственно, ищут ему замену. А Пашу откомандировали эту самую замену искать. И он вспомнил про меня.

У меня к тому времени имелся некоторый опыт работы с федеральным каналом, я стринговал для НТВ из Хабаровска. Разговор у нас с Шереметом вышел короткий.

— Работать на ОРТ хочешь? — спросил он. Я даже зажмурился, никогда еще моя мечта не материализовывалась так буквально и так стремительно.

— Да, — сказал я, открыв глаза и убедившись, что это не сон.

— Давай кассету, — продолжил Паша, — завтра лечу в Москву, там покажу, кому надо и жди звонка. Через неделю-другую дам ответ. Дело было, как сейчас помню, в понедельник. В среду Паша позвонил и произнес одну фразу: «Дуй во Владивосток!»

И я пошел к начальству. Отношения, с которым, как я уже упоминал, разладились. И попросил отпуск за свой счет на месяц. «Зачем?» — поинтересовалось руководство. Я объяснил. «Хер тебе», — неожиданно по-простому объяснили мне руководители. «Ты должен выбрать, или мы, или ОРТ». Поскольку выбор, во всяком случае для меня, был очевиден, я пожал плечами, переписал заявление на «Уволить по собственному желанию» и распрощался с этой маленькой и гордой телекомпанией навсегда.

В пятницу я вылез из вагона поезда, оглядел надпись на здании вокзала «Владивосток», сел в машину, которую за мной прислали коллеги, и уехал в новую жизнь.

Отправить