Глава 4

Вертолет с его сиятельством и свитой приземлился прямо на полосу отчуждения. Пафосно так приземлился, вальяжно, как и надлежит цельному графу. Вывалилось оттуда человек пятнадцать, из которых пятеро оказались магами пустоцветами, еще двое — сильными природниками, а остальные — тяжелой пехотой. Сам граф нескромно сиял набором амулетов, отчего в магическом диапазоне переливался, как новогодняя елка. Поздороваться со мной никто не соизволил, да и вообще, смотрели как на говно.

— Веди, снага, — бросил один из магов.

— В Хтонь идет только его сиятельство, — негромко сказал я. — Остальные ждут здесь. Если есть несогласие с моим решением, то хотел бы напомнить, что денег я за это не беру, а согласился помочь только по доброте душевной. И на своих условиях. Было такое, ваше сиятельство?

— Да ты у нас наглец, — весело оскалился маг, и меня от макушки до пят пронзила резкая боль, выворачивающая наизнанку внутренности. Электрический ток скрутил мышцы и перекрыл дыхание. От него у меня помутилось в глазах так, что я очнулся на земле.

— Ну что теперь скажешь? — участливо спросил маг.

— Подержите мое пиво! — ответил я, схватил его за плечо, а потом врезал кулаком в живот. Хорошо так врезал, у него аж ботинки оторвались от земли. Маг сложился пополам, задрыгал ногами, вдохнул с хрипом, а потом зашелся в натужном кашле, переходящем во рвоту.

— Следующим ударом я тебя убью, — будничным тоном ответил я. — Достали уже эти говнюки-пустоцветы. Рисовщики поганые. Колдун на полшишки, а туда же, током бьется! Ну что, болезный? Схлестнемся раз на раз? Или зассал?

Через секунду на меня смотрели стволы коротких автоматов, а руки магов налились колдовским светом. Они уже готовы бить на поражение, но ждали команды. Тот, что меня ударил, сидел на корточках. Его мучительно рвало.

— На чем это он? — лениво спросил граф, который смотрел на меня, как на забавную зверушку в зоопарке.

— На зельях каких-то, ваше сиятельство, — ответил один из слуг. — По нашим данным, этот снага — умелый алхимик-самоучка.

— Ну и что ты дальше будешь делать? — с любопытством спросил граф, поведя рукой вокруг. — Одно мое слово, и ты труп.

— А вы что потом будете делать? — поинтересовался я. — Ну, допустим, поджарите меня здесь, зайдете сами в Хтонь и там все до одного подохнете. Вы же ведете себя, как на параде. Вам без меня из лесу не выйти.

— Хорошо, мы пойдем вдвоем, — сказал граф после раздумья. — Я не чувствую обмана с его стороны.

— Если что, мы его жену в оборот возьмем, — угодливо заявил один из пустоцветов.

— Еще разок подержите мое пиво! — только и смог выдавить из себя я, взял пустоцвета за грудки и отправил его прямо башкой в вертолет. — Еще кто-нибудь желает о моей жене высказаться? — обвел я целящихся в меня людей свирепым взглядом. — Или мне вас всех зверям скормить? Так я могу.

— Хм… — граф рассматривал перстень на пальце, сияющий ровным опаловым светом. — Ну ты смотри, а ведь он не врет! Не трогать его! Он мне пока нужен! Да чего же ты такого наглотался, паренек, раз такой отважный? Контракт подписать не хочешь?

— Нет, — ответил я и надел на себя ремень здоровенных саней, предназначенных для тела молодого графа. — Пойдемте, ваше сиятельство. Тут неблизко.

Путь к сердцу Хтони и впрямь непрост. Я иду в высоких сапогах, под которыми надето два толстых носка. Их сиятельство вышел в лес в пижонских демисезонных ботиночках, отчего и страдал всю дорогу. Он и воды набрал по щиколотку, и в грязь залез так, что на каждой ноге нес по килограмму чудесного, жирного, как масло воронежского чернозема. Но, надо сказать, граф оказался мужиком. Только сопел упрямо и шел вперед, не отставая ни на шаг. Для него, носителя голубой крови, показать слабость такому отбросу, как я, совершенно немыслимо. Он скорее себе пулю в лоб пустит. Ну, или фосфорными спичками отравится. Не знаю, как там у благородных принято суицид совершать.

— Теплеет, — неверяще прошептал он, разглядывая прозрачные петли Лунной лианы, которая совсем уже прижилась у нас в Хтони. Они лениво ползли по стволам деревьев, когда солнышко начинало палить слишком сильно. Лунная лиана обожает тень. Здесь уже не март, а конец апреля, и буйная зелень на глазах разворачивает листья, превращая прозрачный зимний лес в густую, непроходимую чащу. Под гигантским лопухом обосновалась целая колония мухоловок. Они клацнули зубами, но пролетавшая мимо полуметровая стрекоза сделала изящный пируэт и уклонилась от смертельной встречи. К несчастью, она пролетела слишком близко к стволу дерева, и из дупла стремительно вылетело черное щупальце, схватило насекомое и утащило внутрь. Раздался аппетитный хруст, и дупло, как ни в чем не бывало, снова погрузилось в тишину засады. Я уже видел такое. Это плотоядный ясень. Обычно он охотится на белок, но и другой дичью не брезгует.

— Вот дерьмо, — граф с отвращением смотрел на очередную мухоловку, которая поймала-таки мышь и заглотила ее в пару движений. — Какое мерзкое место!

— Не хуже некоторых вотчин, — сказал я. — Тут хотя бы все честно. Или ты, или тебя. И никакой эксплуатации человека человеком.

— Да что ты понимаешь, нелюдь, — презрительно бросил граф. — Долго еще?

— Пришли, — показал я на поляну, где лишь кое-где оставались кости, оружие и обрывки одежды.

— Где лежал мой сын? — с каменным лицом спросил граф.

— Здесь, — подвел я его к ничем непримечательному уголку поляны. — Вот пуговица с гербом. А вот еще одна.

— Ничего не осталось, — Христофор Аркадьевич опустился на колени и замер. — Совсем ничего. Мальчик мой! Они убили тебя. Они ответят за это.

— Замолчите! — резко оборвал я его. — Великий лес все слышит. Он покарает за злые мысли. Даже думать о таком нельзя. Очистите разум, ваше сиятельство. Вы маг, вы умеете это делать. Иначе вам не выйти отсюда.

— Да, конечно, — рассеянно ответил он, и остался стоять на коленях. Просто несчастный мужик, потерявший единственного сына. По толстым щекам катятся слезы, и он абсолютно их не стесняется. Он совершенно раздавлен. Наверное, до самой последней секунды на что-то надеялся. А вот теперь, когда взял в руки серебряную флягу, пробитую насквозь чудовищными зубами, граф все осознал. Он смотрел на нее не отрываясь, а потом начал ползать по поляне, собирая пуговицы и клочки ткани. Тут ведь даже костей не осталось.

Наконец, граф Матюшкин встал, сложил свои находки в пластиковый мешок, а потом повел вокруг себя рукой, словно очертив круг. Поляна вспыхнула яркими магическими огоньками, и граф, не двигаясь с места, вглядывался во что-то, недоступное мне. На его лице сначала появилось легкое удивление, потом интерес, а потом злорадная, предвкушающая улыбка. Он взмахнул рукой еще раз, и магия рассеялась. Он повернулся и скомандовал.

— Уходим. Я здесь закончил, снага.

Мы добрались назад без приключений. Граф, не глядя на меня, бросил слугам:

— Заплатите ему, — и полез в вертолет, где его, видимо, ждали сухие штиблеты и непочатый вискарь.

Я повернулся и пошел к дому, но один из магов меня догнал и попытался сунуть несколько монет по сто денег. Я отодвинул его руку и спокойно ответил.

— Я же сказал, что делаю это бесплатно.

— Ты сегодня совершил серьезную ошибку, нелюдь, — сказал мне маг, убирая монеты. — Ты еще пожалеешь об этом.

— Зато ты ее пока не совершил, — возразил я ему, оскалив клыки. — И поэтому еще стоишь на ногах, а не отдыхаешь на больничке. Ну, чего вылупился, пустоцвет? Ударь меня! А я встану и разорву тебя за ноги, как кошку.

— Больной ублюдок, — невольно отшатнулся маг. — Тебе лечиться надо, снага. У тебя от зелий с башкой конкретные проблемы. Как ты еще жив, такой борзый?

— Сам себе иногда удивляюсь, — повернулся я и пошел к дому.

Хороший понт дороже денег. Зелье «Медвежья сила» давно уже закончило свое действие. Я достал телефон и набрал номер жены.

— Любовь моя, закажи столик. Мы сегодня идем в ресторан. Повод? Я снова жив, и я тебя люблю. Разве этого недостаточно?

Как хорошо, когда в твоей жизни нет ни магов, ни чиновников, ни жандармов. Есть только любящая женщина рядом и дружные соседи, с которыми прошел Крым и Рым. Да, почти все из них — это сильно пьющая, вороватая публика, которая без «в рот» и «нах» двух слов связать не может. Только никого из них я не променяю на целый философский пароход. Потому что философов на этом свете до хрена, а хорошие соседи — редкость величайшая.

А еще, оказывается, в этом мире есть субботник. Не коммунистический, но почти. Прошлый я не застал, потому как провалился сюда в мае, зато теперь наблюдаю происходящее в полнейшем удивлении. Никто никого не гонит, но народу на улицах просто тьма. Каждый торговец приводит в порядок улицу около своего магазина, а жители очищают дворы и окружающие территории от накопившегося за зиму мусора. Все одеты в спортивное, благо на улице градусов десять-двенадцать, и снег уже давно сошел. Отдельная бригада расставила во дворе мангалы и столики для горячительного, но до окончания уборки никому ничего не дают, а потому стараются все, включая детей, для которых это какая-то новая игра. Даже Зигфрид и Джессика не сачкуют, что поразило меня до глубины души.

Мы с Кариной вышли на улицу вместе со всеми, получили грабли и вычесали траву от мусора и прошлогодних листьев. Цветы пока не сажают, рано, но клумбы убрали тоже. Странно, но здесь уклониться от субботника считается делом постыдным. Примерно, как прилюдно взять в долг, а потом не отдать. Моя жена в облегающем костюмчике смотрится чрезвычайно аппетитно. Волосы она заплела в толстенную косу, а голову накрыла кокетливой косынкой. Это у нас такая мода для хозработ. Она напевает что-то, собирая листья в мусорные пакеты. Даже меня не ломает ни капли, хотя к физической работе я не склонен совершенно. А тут свежий воздух, а вокруг замечательные люди, гномы и не менее замечательные орки всех четырех разновидностей.

Из подъезда вышел Чака, но выглядела наша главная ударная сила так, словно он пил месяц без просыпа, а потом еще столько же времени неудачно похмелялся. От него едва половина осталась. Да и двигается он медленно, то и дело присаживаясь, чтобы отдышаться. Я молча показал на него Гансу, и тот отнял у Чаки лопату.

— Пойдем, родной, — взял он его за локоть. — У меня для тебя важное дело есть. Там Косой сидит, но ты-то у нас не чета гоблину какому-то. Ты мужик ответственный.

— Что за дело? — непонимающе посмотрел на него Чака. — Я здоров.

— Шампуры будешь крутить, — терпеливо ответил Ганс. — Ты чего вышел-то? На тебе лица нет.

— Я здоров, — упрямо заявил Чака, но покорно опустился на табуретку, натужно хрустнувшую под его весом.

Ну, еще бы он не был здоров! Уруки — настоящие альфа-самцы. Им никогда не больно. Они ничего не боятся. И они никогда не болеют. Если черный урук признался, что ему плохо, значит, он уже спел погребальную песню, помолился духам предков и приготовился к смерти. Хотя, даже в этом случае он ни за что не скажет, что ему худо. Такой уж это народ.

— Ганс! — крикнула Маруся. — Скажи, чтобы двери подъезда никто не лапал в рот! Я их только покрасила нах!

— В один слой? — спросил Ганс.

— В два нах! — ответила гоблинша. — Скоро инцидент. Что же мы в рот, хуже людей будем!

Как бы это идиотски ни звучало, но очередного набега тварей из Хтони в нашем сервитуте ждали, как манны небесной. Вероятность того, что ВАИ из вольного места станут земщиной, перепугала всех не на шутку. И даже ежегодная уборка территории у нас теперь приурочена к предстоящему праздничному событию. С улиц исчезли вылезшие из-под снега окурки, пустые бутылки и трупы замерзших торчков, или, как их политкорректно называют в нашей администрации, фунгозависимых туристов.

Сервитут с воодушевлением готовился к встрече первого в этом году инцидента. Двери подъездов покрасили, а бордюры побелили. Над улицей Иркутской, по которой из леса бегут в наш район волны курвобобров и аленей, растянули кумачовый транспарант с надписью «Добро пожаловать!». Мы же теперь с хтоническим зверьем душа в душу… Неудобно перед дорогими гостями, если у нас не прибрано будет. Впрочем, это не мешало завозить в магазины целые фуры патронов и новые модели дробовиков. Да и я в свою аптеку заказал повышенный запас разрыв-травы. Сервитутский голова Флэш на митинге перед субботником пообещал, что наш район будет готов к инциденту с опережением графика, не то что к отопительному сезону. Зверя встретим, как полагается, со всем присущим жителям Ваёв радушием. Он ведь, зверь этот, гарант нашей независимости. Мы его уже так любим, что почти перестали ненавидеть. Полная шизофрения, которая, тем не менее, в точности отражает реалии нашей жизни.

— Дорогая, — спросил я. — А у вас в Омске аббревиатуры склоняют?

— Это как? — не поняла сначала Карина.

— Ну… — закатил я глаза. — Есть, к примеру, район, где стоит завод железобетонных изделий. У нас люди говорят: живу на жэбэях, иду с жэбэёв…

— Да это же неграмотно, — удивилась Карина. — Не говорят у нас так.

— Значит, это особенность местного диалекта, — успокоился я и продолжил работать граблями.

Окончание субботника означает выдачу каждому по шашлыку и по стаканчику вполне приличного плодово-ягодного. Мы с Кариной расположились на самолично убранном газоне и наслаждались ласковым апрельским солнышком. Я люблю есть мясо прямо с шампура, моя жена тоже. Это ужасно некультурно, но нам плевать. Да и всем вокруг плевать, они поступают точно так же. Мы просто едим мясо и запиваем его винцом.

— Здоров, Борян! — поднял я руку в приветствии.

Охотник из бригады Васи Тулубаева идет под ручку с женой. Нинка взяла его за живой локоть, а Наташка, их дочь лет десяти, вцепилась в железный протез, который у Борьки начинается на уровне плеча.

— Здоров, Вольт! Привет, Карина! — охотник подошел и пожал мне руку. — Отстрелялись уже?

— Да, отдыхаем, — кивнул я. — А вы?

— Да мы пораньше сегодня вышли, — ответил Борька. — Завтра с утра в лес уходим. Выспаться надо.

— Папа завтра в лес не пойдет, — сказала вдруг Наташка.

— Как это не пойду, дочь? — рассмеялся Борька. — Обязательно пойду.

— Не пойдешь, — покачала головой девочка. — Туда пока нельзя. Лес неспокоен.

— Да ты что говоришь-то такое? — растерялся охотник и виновато посмотрел на меня. — Прости ее, Вольт. Ребенок ведь. Несет невесть чего. Откуда ей знать-то?

— Ой! — закричала Наташка и выкрутила руку из хватки отца. — Выше ножки от земли! Я играю! Меня! Меня подождите!

— Действительно, откуда ей знать… — я задумчиво смотрел вслед девочке, в области солнечного сплетения которой заметил зеленоватый огонек магии. — Не ходи пока в лес, Борис. И своим парням скажи. Если хотите проверить ее слова, пусть Василий Хтонь внимательно послушает. Если хоть малейшее сомнение появится, поворачивайте назад. Иначе просто не вернетесь.

— Скажу своим, — Борька вытер вспотевший лоб. — Тебе, Вольт, я верю. Чудеса какие-то творятся. Недавно чашки по квартире летали, теперь это вот… Да что же это делается?

— Пока не знаю, — протянул я, понимая, что настроение безнадежно испорчено. — Даже догадок нет. Нам не понять путей великих сущностей. Но прислушиваться к таким знакам нужно. Они посылают их нам не просто так.

Борька с женой пошли к детской площадке, где играла их дочь, а я пытался переварить увиденное. У девочки, вне всяких сомнений, произошла инициация. Она теперь маг-пустоцвет, судя по зеленой ауре — природник. Откуда она знает, что будет с Хтонью? Она уже начала чувствовать ее? Я слышал, детей-магов забирают в закрытые школы, а потом они поступают на службу и становятся дворянами. Это большая честь для любой семьи, а тем более из такого глухого угла, как наш. Сказать Борьке? Пожалуй, пока обожду. Надо посоветоваться кое с кем.