Хирургический триумф

В Латинском квартале, где-то возле перекрестка бульвара Монпарнас и улицы Ренн – а может быть, дальше, за вокзалом Монпарнас или с другой стороны, там, где улица Вавен прорезает улицу Нотр-Дам-де-Шамп, – если вы знаете квартал, то знаете и это место, – жил маленький парикмахер по имени Антуан. Около десяти лет назад Антуан перебрался сюда с Монмартра , потому что он был хорошим парикмахером, и к тому же экономным, и ему хотелось устроиться получше, а в то время лучшим вложением ему казался переезд в район, где заправляют американцы. Он слышал, что американские студенты вечно хотят вымыть голову – минимум раз в неделю – и что этим они отличались от русских, польских, румынских и других парижских студентов, и это побудило Антуана вести дела на Монпарнасе, а не в другой части квартала, скажем, возле Пантеона и церкви Сент-Этьен-дю-Мон. Он решил стричь по заниженным ценам, чтобы набрать популярность, а позже, когда дело пошло в гору, не стал повышать цены, чтобы не потерять клиентов. Ведь когда привыкаешь мыть голову за два франка, да еще и хорошенько, очень неприятно однажды обнаружить, что цена вдруг выросла до уровня бульвара Капуцинов. Так что целых десять лет Антуан продолжал мыть головы за два франка, заработав к тому же репутацию настоящего молодца во всем, что касается волнистых и кудрявых волос. Так что к тому моменту, когда началась война и американцы всё бросили и убежали, он накопил себе приличную сумму и мог жить спокойно. К тому же он хромал на левую ногу, которая была на семь сантиметров короче правой из-за одного детского происшествия, и поэтому он никогда не служил в армии, и, хотя по возрасту он попадал под призыв, вероятность, что его призовут, была невелика. Так что он стоял в проеме своей опустевшей лавки, из которой призвали всех его помощников, его завивщиков и мойщиков, и огладывал опустевшую улицу, поздравляя себя с тем, что он оказался в более сносном положении, в финансовом плане и не только, чем многие из его соседей.

Рядом с его лавкой был ресторан, куда ходили студенты. До войны он славился дешевизной, и дважды в день его наполняла пестрая толпа скульпторов, художников, писателей и просто дилетантов, которые позже любили свысока похваливать его за то, они называли «местным колоритом». Видели бы они его сейчас, думал бережливый Антуан. Все сбежали, кроме дюжины непутевых студентов, у которых не было на это денег и которые по доброте душевной продолжали столоваться в ресторане «в кредит», чтобы владельцу было чем заняться. Даже такой дурак, как этот владелец, должен был рано или поздно понять, что с точки зрения выручки высокомерная похвала совершенно бесполезна и даже смехотворна.

Отдыхая на пороге, Антуан думал о своем сыне. О своем единственном сыне, который, слава богу, был слишком мал, чтобы идти воевать. Ко времени, когда он вырастет, война закончится – она не может продлиться больше шести недель или пары месяцев, – так что у Антуана не было поводов волноваться. Пацан был здоровый, крупный, с пробивающимися усиками, из-за которых он выглядел старше своих семнадцати лет. Он тоже обучился – на человеческих головах и не только – искусству мытья волос, завивки и покраски и умел обнадежить самых прихотливых клиентов, щелкая щипцами для завивки, так что Антуан рассчитывал на самое радужное будущее для сына. Война не сулила ужасов для Антуана, и он мог свободно рассуждать о будущем сына, которое и вправду казалось светлым и замечательным, несмотря на все временные неурядицы. И хотя он растерял и ассистентов, и клиентов, которых обслуживали эти ассистенты и он сам, ему не было нужды закрывать свое заведение. Потому что в Париже все еще оставалось достаточно американских голов, которые время от времени нужно было мыть, – довольно отчаянных голов, авантюристских, любопытных, падких до сенсаций голов, которые остались в Париже поглядеть на войну, увидеть столько, сколько получится, чтобы обогатить личный опыт. Антуан не оспаривал ни одну из точек зрения, хотя некоторые из его сограждан по самым разным причинам хотели, чтобы надоедливые иностранцы вернулись восвояси.

Тем не менее месяцы шли один за другим, и начало казаться, что его прозорливость и предпринимательская расчетливость на этот раз дали сбой. Его предсказания относительно длительности войны не сбылись. Она длилась недопустимо долго, и с каждым днем в ней появлялись новые фазы, для которых не находилось немедленных решений. Так прошел год, сыну Антуана исполнилось восемнадцать, и у него выросли такие внушительные усы, что отец приказал ему их сбрить. Прошло еще два месяца, и Антуан решил снова одеть сына в короткие штаны: хотя парень был крепким и толстым, ростом он не отличался и в коротких штанах выглядел просто толстым парнишкой-переростком, и Антуан начал беспокоиться, наблюдая, как молодых призывников забирают в армию. Антуан знал, что в одной из мэрий Парижа – может быть, на Монмартре, откуда он был родом, или в Préfecture de Police , или в Cité – есть запись о возрасте и навыках его сына, которая может в любой момент быть использована против него, поскольку недели перетекали в месяцы, и становилось ясно, что скоро мобилизация коснется парней того призыва, к которому относится и его драгоценный сын. Для Антуана начались ужасающие недели нервного ожидания и страха. С каждым новым днем его паренек становился все более ловким и умелым, начинал все лучше разбираться в профессии, стал все аккуратней и уверенней управляться с самыми непослушными волосами, научился тратить минимум газа на сушилке для волос и минимум мыльной пены, и в целом стал достигать все лучших результатов, оставляя клиентов довольными, и с каждым новым днем росла опасность, что его оторвут от жизни и от всех перспектив, которые перед ним открывались, и заставят сражаться за славную родину. Бедный толстячок! По воскресеньям он расхаживал по бульвару Распай с немецкой овчаркой – два года назад ее купили как немецкую овчарку, но теперь она стала бельгийской, – разве мог он снять свои штанишки и стать французским солдатом! И все-таки с каждым днем вероятность такого исхода росла, и однажды наконец пришла повестка, парнишка уехал, а Антуан с отчаянием погрузился в траур и на целую неделю закрыл ставни. Он возненавидел Англию, которая не сделала все, что могла, не мобилизовала всех своих мужчин, продолжила вести дела, как и прежде, не попыталась остановить войну – и не собиралась этого делать, пока не истощится Франция. И он возненавидел Россию, которая погрязла в болоте политических интриг, которой не хватало организованности, вооружений и лидеров и которая была совершенно не способна потеснить фрицев на другом фронте, не говоря уже о том, чтобы разгромить их. По правде говоря, Антуан намного сильнее ненавидел союзников Франции, чем саму Германию. И его ярость и грусть значительно перевешивали гордость за сына или надежды на его достижения. Сам парень не особенно сопротивлялся, когда его позвали на войну, ведь он был молод, а потому несколько фаталистичен, и, кроме того, он не мог предвидеть того, что его ждало. Но у Антуана, у этого жалкого человечка, было богатое воображение, и он многое предвидел.

К счастью, он все-таки не мог предвидеть того, что в действительности случилось. Так что это стало для него настоящим шоком. Он узнал, что его сына ранили, и потянулись долгие недели, когда паренек лежал в госпитале, а череда добросердечных девушек из Красного Креста писали Антуану, призывая его крепиться и держаться. Антуан, будучи – по парикмахерским меркам – богатым человеком, время от времени снимал со счета в банке значительные суммы и посылал их девушкам из Красного Креста, чтобы они покупали его сыну все, что может ему помочь поправиться. В одном из провинциальных госпиталей (а в то время большинство раненых помещали в госпитали в провинции, потому что боялись расстроить парижан, выпустив их на улицы) ему сказали, что протезы ног стоят дорого. Так что ему пришлось смириться с фактом, что его сын будет куда более ужасающе хромым, чем он сам. Потом были пусть и туманные, но разговоры о протезах рук, которые встревожили Антуана. Потом он узнал, что сын пережил чудесную операцию, которую называли «пластической» и с помощью которой ему восстановили недостающие участки лица, используя другие части тела. За все это время он не получил ни строчки от самого парня, и в каждом письме, которое тот надиктовывал через девушек из Красного Креста, он умолял, чтобы ни мать, ни отец не пытались навестить его в провинциальном госпитале, пока он не будет к этому готов.

Наконец он был «готов». Он провел в госпитале четыре или пять месяцев, и лучшие хирурги страны сделали все, что могли. Они не только спасли ему жизнь, но, благодаря отцовским деньгам, его снабдили определенными вспомогательными средствами для тела, которые значительно увеличили шансы на то, что его жизнь не станет невыносимой. Они остались исключительно довольны тем, чего им удалось добиться в случае этого бедняги, да что уж говорить, они даже гордились им. Это был их хирургический триумф, и в таком качестве его и отправили обратно в Париж таким-то поездом в такой-то день. Антуан пришел встречать поезд.

В маленькой комнате за парикмахерской Антуан оглядел этот хирургический триумф. Этим триумфом был его сын. Эти две вещи здорово перемешались. Страстная любовь и страстная, яростная ненависть наполнили грудь маленького парикмахера. Рядом с парнем на диване лежали две очень дорогих, очень хороших искусственных ноги. Они были качественно слажены и стоили несколько сотен франков. У той же фирмы можно было бы купить две хороших искусственных руки, легких, настраиваемых, с отличными суставами. Ужасный дряблый мешок под названием «нос», который умело смастерили из плоти, взятой с груди, заменил маленький вздернутый нос, который помнил Антуан. Со ртом почти ничего не делали. Передних зубов не было, но со временем их наверняка можно было бы вставить. Верхнюю часть лица закрывала черная шелковая повязка, которую можно будет позже снять, а в кармане у парня лежала бумажка с адресом места, где можно приобрести искусственные глаза. Ему могли бы дать глаза в провинции, но в Париже их достать намного легче. Антуан посмотрел на груду мяса, в которую превратился его сын, и эта груда, не в силах оценить себя в качестве хирургического триумфа, плакала невидящими глазами, умоляюще дергала четырьмя культями сразу и упрашивала в агонии:

– Убей меня, папа!

Но этого Антуан сделать не мог, ведь он был цивилизованный человек.