Руфус добрался до своей квартиры только под утро — после того как долго и бесцельно бродил по городу, уходя всё дальше, насколько позволяла его изуродованная нога.

На следующий день он несколько часов лежал в темноте своей комнаты, ожидая, пока боль в спине немного утихнет.

Свет был выключен. Вокруг стояла полная тишина. Руфус полностью сосредоточился на колющей боли, которая яркими, пульсирующими толчками расходилась от шеи в правую руку.

Боль была его постоянной спутницей. Она мучила его — и вместе с тем стала почти привычной. Когда-то он даже пытался принять её как часть своей жизни. Как могущественного врага, с которым заключаешь союз, потому что победить его невозможно.

Но по-настоящему смириться так и не смог.

— Ты уже здесь? — вырвал его знакомый голос из бесконечного круга одних и тех же мыслей.

В зеркале он увидел, что в гримёрку вошла Мадам.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила она.

В этот день они оба пришли в Mes Amis рано.

— Не волнуйся, — ответил Руфус.

— Возможно, как раз кому-нибудь и стоило бы поволноваться, — ответила Мадам, подтягивая к себе шаткий стул и осторожно на него усаживаясь.

Руфус не обернулся. Их взгляды встретились только в зеркале.

— Руфус, я правда рада, что у нас наконец получилось. Я уж думала, ты вовсе не хочешь выступать в моей маленькой развалюхе.

— Не говори так, — тихо возразил Руфус. Он прекрасно понимал, что Mes Amis — всё, что у неё есть. И что она любит этот театр всем сердцем. — Мне нравится твоё варьете. Просто каждый раз, когда ты меня звала, я уже был ангажирован.

— Два года назад ты был в Касселе, я помню. Я тогда очень хотела взять тебя в свою программу — потому что шоу у меня было, честно говоря… ну, так себе. А в прошлом году?

Руфусу не понадобилось долго думать.

— Эссен, — коротко ответил он.

Мадам давно заметила, что даже с коллегами Руфус говорит немного.

— Ты всё время держишься в стороне. Кроме сцены почти ни с кем не разговариваешь. Остальные уже удивляются. У меня уже несколько дней ощущение, что тебя что-то тяготит.

Руфус помолчал несколько секунд.

— Ты сама знаешь, чем мы занимаемся, — наконец сказал он. — Мы стоим перед ними и смеёмся. Каждый день. А они смотрят на нас. Но на самом деле не видят. Они не хотят знать, кто мы на самом деле.

— Тебя долго не было, — сказала Мадам. — Я знала Теодора. Он очень тебя ценил.

Теодор был тем фокусником, который когда-то заметил талант юного Руфуса и занялся его обучением. Имя своего наставника Руфус не слышал уже много лет.

— Должно быть, я стал для него большим разочарованием, — ответил он.

Мадам положила руку с крупными, броскими перстнями ему на плечо. Тепло её ладони показалось Руфусу приятным, и он, сам того не заметив, на мгновение закрыл глаза.

— Наоборот. Он всегда был уверен, что ты далеко пойдёшь. Ему нравилось, что ты умел увлекать публику не только своими трюками — ещё в детстве. То, как ты их обводил вокруг пальца… Мы тогда часто о тебе говорили.

— Это было до аварии.

— Я знаю. Теодор несколько раз навещал тебя в больнице. У тебя ведь не было много друзей в детстве, верно?

Руфус едва заметно пожал плечами.

«Какое было твоё самое ужасное выступление?»

— У меня была магия.

Мадам не стала расспрашивать дальше. Она чувствовала, как тяжело Руфусу говорить о прошлом.

— Я тоже была одинока, — мягко продолжила она. — Маленький мальчик, который играл с куклами, не пользовался в деревне большой популярностью. Понятия не имею почему.

Руфус не знал, что ответить. Его взгляд скользнул по бесчисленным автограф-картам, пёстро развешанным вокруг большого освещённого зеркала.

В варьете принято, чтобы артисты, выступавшие там, оставляли на память фотографии и приветствия. Некоторые из тех, кто когда-то оставил свои карточки в гримёрках Mes Amis, уже давно умерли.

— Они кричали мне вслед ужасные вещи, которые я никогда не забуду. Но что я мог с этим сделать? Я ведь такой, какой есть.

Мадам снова села, достала из серебряного портсигара сигарету и закурила.

— Когда-то, на старых ярмарках, люди смеялись над горбунами и карликами. Просто потому, что они были другими, ненормальными. Но со временем это вышло из моды. А смеяться людям всё равно хотелось. И тогда место горбунов заняли мы, педики.

Она с наслаждением затянулась и выпустила дым высоко под потолок старой комнаты.

— Мужик в женском тряпье. Один из этих. Они не говорили этого вслух. Но думали именно так.

— Но ты ведь знала это заранее, — сказал Руфус.

— Таковы были правила. И я их приняла.

Руфус всё ещё смотрел в зеркало, но опустил взгляд, чтобы не видеть бесконечно собственное отражение. Потом всё-таки повернулся к Мадам.

— Каково это — иметь родителей? — тихо спросил он дрогнувшим голосом.

Мадам ненадолго задумалась.

— Знаешь, что меня всегда раздражало? Ещё с детства?

Руфус молчал.

— Что у человека обязательно должно быть всё от кого-то. У мальчика голубые глаза — значит, от отца. Смотрите, как красиво он поёт — это от тёти. Никто не может представить, что у человека могут быть качества, которые принадлежат только ему самому. Которые выражают его собственную личность.

Мадам затушила сигарету в блюдце на маленьком столике рядом и поднялась.

— А что было с твоими родителями? — спросил Руфус.

— Да что тут могло быть? Они выгнали меня из дома, когда мне было шестнадцать.

Руфус уставился на неё с недоверием.

— Почему?

Мадам постаралась не показать, что вот-вот расплачется. И хотя в своём красном платье со слишком глубоким вырезом и с чрезмерным слоем грима она больше напоминала клоуна, чем женщину, ответила с гордым достоинством:

— Я педик, дарлинг. Они, видимо, просто не смогли договориться, от кого мне это досталось. Руфус, не позволяй им тебя разрушить. Ты слишком ценен для этого.

Она положила на столик рядом с блюдцем связку из трёх ключей.

— Завтра у меня встреча в банке. Если я задержусь — откроешь сам, хорошо?

Потом вышла из гримёрки и закрыла за собой дверь.

Когда ритмичный стук её каблуков затих в коридоре, Руфус поднял взгляд к потолку. Табачный дым уже рассеялся, и неприятный запах почти не ощущался в большом помещении.

Давно уже никто не разговаривал с ним так доверительно и без предубеждения.

Невольно он вспомнил девушку, которая когда-то была единственной, кто дружил с ним в школе.

Он снова вздрогнул.

«Какое было твоё самое ужасное выступление?»

— Анне, — вырвалось у него почти бессознательно. На лбу выступил холодный пот. — Пожалуйста, прости меня!

---

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Mes Amis (фр.) — «Мои друзья»; название варьете, где выступает Руфус.

 

 

 

 

 

Отправить