1966 год. Мне девятнадцать лет. Студент филфака МГУ. Я приехал к отцу на летние каникулы в Париж, где он работает вице-президентом ЮНЕСКО. Мы живем недалеко от его работы, на тихой площади, похожей скорее на цветущий сад. Отец редко бывает в советском посольстве. В основном ездит туда, чтобы отдать советскому государству три четверти своей мощной заплаты босса международного класса. На кассе очередь. Он стоит терпеливо в коридоре, пахнущим мокрой уборкой и человеческим потом технических сотрудников, заброшенных в капиталистический мир с единственной надеждой поднакопить валюты для покупки заветной «Волги», чтобы ездить с потолстевшей женой в Москве на Черемушкинский рынок, а с Дашкой-малышкой, тайно привезя ей лифчик «Triumph» из Парижа, отдохнуть с шашлыками на Истре. Папа стоит ждет наряду с другими дипломатами и курьерами. Машинально залезает в боковой карман своего модного серого пиджака и начинает вынимать из него и бросать в рот один за другим черные сухарики. Это его мама, Анастасия Никандровна, сушит их в духовке, в Москве, закладывает в белую наволочку аккуратного размера, зашивает ее толстой белой ниткой и отправляет с оказией в Париж. Благодаря химическому карандашу сиреневого цвета наволочка находит своего адресата – «Ерофееву В. И.» Папа – любитель пельменей и арбузов, к устрицам и прочим французским изыскам относится с не меньшим недоверием, чем к внешней политике США. А моя бабушка, папина мама, в Москве ворчит себе под нос: «И что это за чудо света – Париж, если в нем нет даже черных сухарей». Посольская кассирша вдруг заметила папу: «Владимир Иванович! Подходите-подходите! Ну, что вы стоите!» Кассирше делается неловко, папа мой все-таки в чине чрезвычайного и полномочного посла. Папа почти застенчиво проходит мимо очереди, приветливо здоровается налево и направо, подходит к кассе с пачками новеньких французских франков, разложенными во внутренних карманах серого пиджака.

Как чиновнику ЮНЕСКО ему запрещено принимать ордена любых стран мира, включая Советский Союз. Тем менее, когда приехал с визитом в Париж наш тогдашний вождь Леонид Брежнев, отца вызвали в резиденцию советского посла и физически представили к высокой правительственной награде через поцелуй. Брежнев любил целоваться, он и отца решил поцеловать по своему обыкновению взасос, но в самый последний момент мой папа дернулся лицом, и поцелуй достался его щеке. Это было достойное начало папиных отходов от отечественных протоколов. В сущности, это были уже танцы с советской системой. Отец по воскресеньям играл в свой любимый теннис, а мы с мамой осмотрели всех ее любимых импрессионистов. Но у меня начался мой собственный танец, который продолжается до сих пор.

В книжные магазины Парижа, а также на лотки букинистов по берегам Сены в 1966 году был приглашен маркиз де Сад в качестве легального автора. До той поры в течение ста пятидесяти лет он находился под цензурой в родной стране – срок немалый. А тут внезапно возник в виде своих книжек в разноцветных мягких обложках и мгновенно превратился в живого бестселлера. Книжки маркиза стоили недорого, я накупил их немало, в общем приобщился к его философии в будуаре. Но чем больше я читал маркиза на родном ему языке, тем больше понимал, что его неприличности даже мальчика в 19 лет не доводят до кипятка, они напоминают скорее шахматную игру с обнаженными шахматными фигурами, грудастыми, жопастыми, но все-таки находящимися на жеманной доске прошедшего времени. Я даже в какой-то момент решил закончить этот танец, но в последнюю секунду вдруг понял, что речь идет не просто о будуаре, а о философии. Я тогда же сообразил, что де Сад – это воспаленный аппендикс Просвещения, где все мечтали о красоте природного человека, во главе с Руссо, а де Сад в этом природном человеке обнаружил садиста. Он взялся разобраться во внутреннем зле человека, которое находится в сложных отношениях со внешним социальным злом. Сидя в тюремном замке Бастилии в начале Большой смуты 1789 года, он по легенде призывал через зарешеченное оконце толпу к настоящей революции, отрубившей принародно в 1793 году на гильотине головы сначала короля, затем Марии-Антуанетты. Он сам хотел быть революционером, и его выпустили из тюрьмы, «будь, гражданин, с нами». Однако произошло недоразумение: он был не революционным демократом, как парижские санкюлоты, а революционером-философом, посмотревшим на человека по-своему. Вот с этим философом я и стал танцевать.

Вернувшись в Москву вместе с книжками де Сада, я целый год размышлял над ними, у юности в запасе вечность, я пригласил в нее философию в будуаре. Прошло немало времени перед тем, как я начал писать о де Саде – в сущности писать в никуда. Я медленно писал, наощупь, писал большую работу, в некотором роде эссе во французской философской традиции. Когда работа была завершена, я отправился танцевать вместе с бумажной рукописью почти наугад в журнал «Вопросы литературы». Как прилежный студент-филолог я читал журнал и знал кое-кого в редакции и полный смущения, со свекольными щеками пришел в редакцию возле «Детского мира».

В редакции на меня посмотрели, как на первобытного человека Руссо. Чего это вы такое принесли? Широкие взгляды редакторов, углубленных знатоков литературы и заядлых курильщиков сигарет «Ява», были все-таки не столь широки, чтобы понять маркиза. Заместитель главного редактора спросил: «А этот ваш барон, он что доктор, который описал эту страшную болезнь?» Ничего удивительного. В России вообще никто никогда не писал о де Саде, порой вспоминали его, когда говорили, например, о жестоком характере Достоевского. Не больше того. «Зам» просмотрел мой текст, и вот приговор: не берем. Но когда я уже был на выходе, редакция сказала: «А вот если вы напишите о маркизе де Саде как о упадническом явлении европейской буржуазной культуры, то тогда еще посмотрим…» На меня взглянули скептически.

Но мои танцы с де Садом продолжались. Я ничего не прибавил, не убавил в моем тексте. Ни одной запятой не тронул. Но я был юный гений терпения. Я целый год ждал. И через год я пришел в ту же редакцию с тем же текстом. На этот раз они взялись прочесть эссе, призвали снова прийти, когда прочитали, я появился, они говорят: «Ну это уже лучше. Другое дело». Я про себя: «Привыкают потихоньку к маркизу». Но смотрю: весь текст исписан редакторским красным жирным карандашом. «Вот, идите и исправляйте материал».

Я вышел из редакции в танцевальном настроении. Прошел еще один год. Не меньше. Ровно год. Я явился в редакцию не с текстом, по которому проехался красный карандаш, а с первоначальной чистой, ничем не измазанной рукописью. Я уже волновался по-настоящему. А вдруг?! И они в редакции тоже разволновались. Ну, это другое дело! А я про себя: «Значит есть пути бороться с редактурой-цензурой». Я не изменил ни строчки. И вот уже снова тот же «зам», за два года заметно полысевший, но милый и широкомыслящий, как и прежде. И вот приговор: «Если вы в тексте найдете место для цитаты из Маркса о маркизе де Саде, то посмотрим…»

Я вернулся домой и взялся за Карла Маркса. Пересмотрел Маркса – все про капитал да про капитал, который разрешится классовой борьбой и коммунизмом, и ни словечка о маркизе де Саде. Что мне делать? К моему счастью, у Маркса был свой сообщник и спонсор Фридрих Энгельс. Я углубился в Энгельса. А он занимался не только одной классовой борьбой, но и природой, причем в широком смысле этого слова. И у него тоже ничего о де Саде, но что-то можно взять из его размышлений о человеческой природе. Я взял весьма произвольную цитату, вставил ее в свое эссе на достойное для нее место, и вот я снова в «Вопросах литературы».

Мои бешеные танцы с маркизом де Садом закончились литературным оргазмом. Меня напечатали. Я не верил своим глазах. Великие редакторы «Вопросов литературы». На следующий день я проснулся знаменитым. Танцы с маркизом перевернули мою жизнь.