Руви попросила у своего начальника Разума прекратить войну с Украиной. Тот только посмеялся.

– Ну тогда я сама прекращу, – сказала Руви.

– Ну давай, – сказал Разум. – Как ты хочешь ее остановить?

– Я стану чревовещательницей.

Мимоза записал Руви себе в секретарши. Он направил ее в обычную, земную Москву, поселил возле Третьяковской галереи, чтобы она набиралась сил для чревовещательного выхлопа. По ночам она сражалась с целым сомном грязных дьяволов. Победа была не более близкой, чем на фронте. Отправляя в Москву, Мимоза ее тщательно рассмотрел в варшавской гостинице, повертел, покрутил ее туда-сюда, разложил на столе. Русская Вина не скрывала своего счастья.

Мимоза не забывал и обо мне. Он звал меня на передовую, в окопы, к крысам, к разбухшим трупам, чтобы я понял цену победы. Мы долго тряслись под дождем по разбитой дороге. Мимоза заметил, что мой сын находится в его дивизии. Он у тебя храбрый парень. Мой сын – поляк по паспорту, краковский католик, встретил меня в грязи радостно. «Они прут и прут», – сказал неприязненно. Берем в плен. «Добро пожаловать в Украину! » – говорим мы им, выковыривая из подвала. «На, постреляй». Он протянул мне автомат. «Дайте папе каску», – крикнул он. «Ну, – сказал он, – убей русского». Все смотрели на меня. Мимоза сказал:

– Ну хотя бы одного, ради смеха.

Сын нахлобучил мне на голову каску.

– У тебя слишком большая голова, – сказал он, увидев, что я дико морщусь. – Слишком умный!

Все рассмеялись.

Русская Вина встретилась со мной в Берлине. Вполне коспиративно, потому что моя жена ее ненавидела. Они были ближайшие подруги, Руви жила у нас в московской квартире на Плющихе некоторое время. Мы утопали в простительной близости. Но потом нас вынесло на лето в Черногорию, и там они рассорились в хлам. Приходилось теперь закатывать тайные свидания. Я спросил, как продвигается дело с грязными дьяволами. Не лучше ли нанять киллера или организовать спецназ? Но она уверяла, что грязные дьяволы теряют свою силу, и она вместе с ними худеет страшно. Она действительно похудела. Я заказал обед в номер. Принесли вкусную рыбу-соль в лимонном соусе. Она ела с удовольствием. Пили белое вино.

– Ну что Мимоза? – спросил я. – Какие у него планы?

Руви сделала загадочное лицо.

– Ладно, говори, – сказал я.

– Он хочет поднять восстание. Начать гражданскую войну. Надо убрать всех тех, кто поддерживает Пончика.

– Но их же миллионы, – пожал я плечами. – Гражданская война в России стоила, если не ошибаюсь, 17 миллионов смертей.

– Мы это знаем, – сказала Руви, поедая рыбу-соль. – Кстати, вкусная рыба.

– Вас не поддержит оппозиция, – сказал я.

– Плевать мы хотели на этих трусов! Эти вильнюсовские болтуны еще хуже Пончика с дыркой.

– Украина вами играет, – не выдержал я. – Всякий раз, когда им выгодно, они сваливают трупы на вас.

– Но мы играем лучше их, – сказала она, – поверь мне.

– Ты куришь? – сказал я своему польскому сыну на передовой. – Ведь ты никогда не курил.

– Тут все курят, – сказал сын.

Чревовещательница доела рыбу-соль и взяла меня за руку:

– Пойдем в ванну, я тебя вымою. Я наполню тебя творческой энергией.

– Это ты умеешь, – согласился я.

– Ну что ты крутишь носом, – удивился Мимоза. – Мы с тобой – левые. Мы ненавидим тоталитаризм.

– Да, но какая дьявольская хитрость толкнула Пончика воевать? Неужели только желание быть вечным царем?

– Разве этого мало? У него нет никакой идеологии, пример Германии тут ни при чем.

– Главный вопрос, на который нет ответа. Когда он из пародии превратится в императора? Пончик проигрывает в любом варианте. Если он берет всю Украину, партизаны будут биться десятилетия. Если он возьмет пол-Украины, это будет микс-бойня, регулярная украинская армия и партизаны. Если он возьмет кусок Украины, сохранится украинская государственность, а он все начал, чтобы ее не было.

– А я вам, мальчики, должна сказать, – сказала Руви, – что я сначала сама в себе убила русского человека. Он жил во мне и мне мешал. Ах, как он мне мешал!

– Убила, а что после этого в тебе осталось? – спросил я.

– Расскажи, – сказал Мимоза.

Мимоза сидел в Варшаве, улыбчивый, с большой, как полтинник, плешью, в одном черном носке и голубом галстуке.

– Друг мой, – строго сказала Руви, – убить русского в себе – это целое дело.

– Что ты несешь! – не выдержал я. – Ты – Русская Вина – убила в себе русскую сущность?

– Я родилась в Смоленске. С пяти лет мать била меня по щекам и голой выставляла на лестницу. Соседи проходили мимо голого ребенка, не останавливаясь, метнув взгляд, отвернувшись. Я набралась ужаса и стыда. Стыд гнил во мне, я пыталась взлететь, но не получалось. Русский внутренний человек шептал мне: будь трусихой, будь лодырем, только так ты спасешься, иначе раздавят, как червяка. А я и была червяком. Вся в комплексах, бледная, замученная. Я всю школу мечтала куда-то спрятаться, закрыться, исчезнуть, и вдруг я поняла – мне надо просто-напросто бежать, вон, вон, и я оказалась в Варшаве. Казалось бы, все так рядом, но все другое. Мой внутренний русский человек не сдавался. Ты лучше их всех, говорил он мне по ночам, возвращайся домой, домой! Иногда он напускал на меня такую тоску, что я и вправду хотела вернуться. Но я все-таки совершила это убийство: я убила в себе русского человека.