У Газданова я когда-то встретил это понятие. Он писал, что после Гражданской войны со всеми ее ужасами мораль непредставима, но можно опереться на условную мораль. Это когда на другое уже нельзя опереться. Нельзя опереться на церковь. Нельзя апеллировать к Богу. Все это сгорело. Нельзя апеллировать и к культуре – какая уж тут культура! Но тем не менее надо все-таки о чем-то договориться. С кем? С самим собой. Зачем? Чтобы не распасться. Условная мораль – это прибежище как раз для тех интеллигентов, которые признаются, что чашку разбили они. Условная мораль имеет условные границы. Она не верит государству, не признает его легитимности, но подчиняется ему по мере жизненной надобности. Если закон не нарушает личностное пространство, то пожалуйста – его можно признать. Но если мешает, то поставь его под сомнение. Нужно его подвинуть, переставить, как мебель. И сделать вид, что ничего не произошло. У меня самого есть гнезда условной морали. Иногда вскипает кровь, и хочется нарушить законы бытия, выдавая их за банальность. Это не высокомерие, не тщеславие, не снобизм. Это не цинизм. Это особое русское состояние души – условная мораль.