Часть вторая
Терпи, моя красавица

На Россию спустилась ледяная, черная ночь самодержавия. Уже фактически ничем не прикрытого. Декорации парламентаризма и демократических начал рвутся на ураганном ветру, как бумажные афиши. Давно пора жить по-новому, в ногу со мраком. Все утонуло во тьме. Но не для царя. Для Пончика и его окружения – это солнечный полдень самодержавия. Можно даже сказать, солнцепек. Что делать? Водить хороводы. Воспевать царя, его великие дела, его противостояние сатанизму Запада, его упрямое желание освободить Украину от «неонацизма» и где-то в глубине души знать, что вот-вот наступит Ялта-2. Мир поделят на троих, как русские алкоголики делили в подъезде в советские времена пол-литра водки: Китай, Россия и Америка. Все к этому движется. Кремлевские элиты аплодируют царю. Разгромлена политическая оппозиция: кто в могиле, кто в тюрьме, кто в эмиграции.

Но разве это новость для России, полдень в черной ночи? Скорее, историческая закономерность, переходящая в историческое проклятие. А что народ? Народ привык к вечному царизму и обособился в своем стремлении выжить, поддакивая власти по недоразумению, заблуждению, навеянному пропагандой, или из хитрости. Народ – это «простые люди», которые по привычке бормочут, что начальству «виднее».

Война как двигатель самодержавного прогресса длится, предвещая, впрочем, скорые сроки падения очередного самодержавия, но перед тем, как закончиться, в последнем, думается, акте самодержавной драмы происходит схватка и расправа с культурой.

Это мы наблюдали на закате Николая Первого, который, разгромив декабристов, взялся за культуру, цензурировал Пушкина, объявил умнейшего человека России, философа Петра Чаадаева, сумасшедшим и после европейских революций 1848 года, напуганный, пошел громить университеты, отнимая у них права на самостоятельность. У Сталина после победоносной войны произошел разгром Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Потом диктатор решил всех советских евреев выселить в Сибирь, а кремлевских врачей объявил убийцами, их решили кастрировать, но не успели – Сталин умер.

Теперь же, после разгрома политических противников самодержавия, предметом яростных атак стала независимая культура. В 2024 году прошел военный суд над двумя молодыми театральными локомотивами, Женей Беркович и Светланой Петрийчук. Их обвинили в пропаганде терроризма и радикальном феминизме, приговорили к шести годам нынешнего ГУЛАГа. Приговор упал сверху, как огромный камень, и подавил всех своей показательной сущностью, угрожающей каждому творческому человеку в стране.

За что судили на самом деле драматурга Светлану и режиссера Женю, которые еще до войны поставили в Москве спектакль «Финист Ясный Сокол»?

Я после приговора перечитал пьесу, никакого оправдания терроризма в ней нет и не может быть по определению. Вольнолюбивые авторы испытывают отвращение к любой форме терроризма. Это пьеса о кризисе современной морали, когда в поисках жизненных опор и, прежде всего, настоящей любви русские девушки оказываются в капкане радикальных террористических организаций. Они хотели найти мужской идеал, накачанных силой и религиозной верой героев – нашли подонков. Вздох героини пьесы (не автора), выраженный в одной фразе, по поводу моральных полукачеств русских «мужиков», вызвал взрыв бешенства кремлевских властных мужиков.

Но дело вовсе не в пьесе, напоминающей по стилю роман с отступлениями и игрой воображения «Берлин Александерплац» Альфреда Деблина. Особенностью судебного процесса стали не только основной замаскированный свидетель обвинения по аудиосвязи «Никита» с искаженным голосом (который боялся преследований – дурная игра правосудия) и некий сияющий самодовольством драматург из Нижнего Новгорода, объявивший себя сермяжным патриотом. Таких патриотов разных возрастов и творческих возможностей за время войны с Украиной развелось у нас целый пруд. Произошел черный передел русской культуры: на место уехавших пришли в культуру люди пончиковских представлений о добре и зле.

Молодых женщин судили не за пьесу, за надуманным обвинением стояла реальная жажда мести. Идущая откуда-то сверху, очень сверху, замаскированная, но очевидная. Желваки играют, глаза наливаются кровью. Эта высокопоставленная месть возникла совсем по иному поводу.

Я знаю Женю Беркович как театрального режиссера уже немало лет. Она поставила в московском театре «Гоголь-центр», который возглавлял Кирилл Серебренников, спектакль по моему роману «Русская красавица». Говорю и как автор книги, и как простой зритель спектакля: постановка соединяла русский реалистический театр с новыми тенденциями мирового авангарда. Зрители смеялись, плакали, ахали, замирали от эмоций. Спектакль стал самой долгоиграющей постановкой театра, шел много лет и оборвался, когда власть разгромила «Гоголь-центр».

Если представить Женю как сильную, яркую личность, то это как раз антипод Пончика. Всегда в бесстрашном поиске, открытая всем формам творческого эксперимента, гордая, несгибаемая, ироническая и насмешливая, порою едкая и высокомерная, она останется символом креативной России нашей поры, попадет в учебники. Если Pussy Riot прославились блестящим скандалом в церкви, на который можно было откликнуться по-разному, то Женя прославилась не жестом, а каскадом творческих актов, существующих внутри искусства. Ярко выделилось ее стихотворение уже военного времени о деде, который, как видение, приходит к своему внуку Сергею и просит не превращать его в витрину войны. Это стихотворение идет в разрез общей тенденции пропаганды объединить войну 1941-1945 годов с войной Пончика против украинских «неонацистов». Случайно или нет, но имя внука – Сережа – соотносится с именем глушителя независимой культуры в нынешнее время, Сергея Новикова, бывшего либерала, ставшего на посту в Администрации президента «людоедом» (по мнению зарубежной оппозиции). Стихотворение превратилось в своего рода молитву о спасении душ как внука, так и деда. Написанное в разговорном ключе, легко и доверительно, оно стало чемпионом интернетовских прений.

Простить такое стихотворение, по логике высшей власти, невозможно, судить за него тоже невозможно: получится реклама. А вот еще более «провокационное» стихотворение Жени, которое взорвало лагерь патриотов:

Стоп! Угрожающий знак: череп и кости. Вспоминается политик Боря Н., который в программе украинского телевидения назвал Пончика «ебнутым», за что, скорее всего, и был убит. А что делать с Беркович? Найти для посадки другой повод. Как сам Пончик официально отнесся к посадке двух женщин? Он высказался: ничего о ней не знает, но можно было бы как-то иначе (видимо, без посадки) решать вопрос. Были надежды на его высказывание, было желание у защитников обвиняемых не поднимать поначалу шум, втихаря договориться с Кремлем, но чекист есть чекист, он невидим, но вездесущ, он всех обхитрил.

Вот тут и нашли, казалось бы, провальный повод, пьесу «Финист Ясный Сокол», получившую до войны государственную дотацию, театральные награды. Казалось бы, как это судить? Но месть сильнее разума. Взяли и судили Женю. А Света тут вообще ни при чем. Подвернулась под руку. И ей тоже дали шесть дет. За компанию.

После приговора в России и за границей интеллигенция принялась сравнивать советские времена с нынешними, подчеркивая, что сейчас еще хуже, чем прежде, линчуют культуру. Это, понятное дело, эмоции. Культуре досталось еще как в советские времена! Но и ранний Пончик, которого Запад зацеловывал, не отличался любовью к свободному творчеству. Уже в 2002 году трое писателей, Владимир Сорокин, Виктор Пелевин и я, были фактически объявлены врагами русской культуры, но тогда еще писателей не сажали, поносили словесно. В Москве провластное молодежное движение «Идущие вместе» (позже назвали их «Наши») выставило тридцать киосков с развевающимися флагами этой стотысячной организации, куда можно было сдавать наши книги и получать взамен произведения «приличных» авторов. На наши книги ставилась печать «Возврат автору», затем они массово заносились под дверь авторских квартир.

Ночь самодержавия наступала постепенно, и она связана с чувством нарастающего удивления у независимых журналистов, оппозиционеров, вообще всех тех, кого по старой привычке причисляют к интеллигенции. Удивление (с древнегреческих времен удивление считалось политической слабостью) росло и росло, режим каменел. Шесть лет той же Беркович, которая взяла на воспитание малолетних детей, полна творческих и семейных планов – могу признаться, я не ожидал столь жестокого приговора. Все это как-то не вяжется с самыми элементарными зачатками человеколюбия. Но пора уже ничему не удивляться. Достаточно посмотреть в сторону Украины. Разрушения и смерти по всей стране. Сколько лет будут заживать раны ненависти? Одни говорят, пятнадцать, другие – это навсегда. Если смотреть на карусель русской истории, то, видимо, в неопределенном пока времени будет передышка, возможно, Женя и Света выйдут на свободу (вместе с другими политзаключенными). Русская история любит чередовать длинный период самодержавия с короткими оттепелями, когда текут и радостные слезы семей осужденных, и ручьи растаявшего льда тоталитаризма. Но если раньше оттепель приходила тогда, когда в стране сохранялись внутренние очажки содержательного молчания, то по мере удаления от моральных столпов дореволюционных и сохранившихся в какой-то степени в советские времена понятий о чести, на что обопрется новая оттепель, какие будут новости культуры и моральных перемен? Не остановится ли движение карусели вообще? И что тогда будет дальше, после этой тьмы?