Всю жизнь я был поджигателем, учеником, поклонником, обожателем живого огня. Я поджигал все, что можно, и все, что нельзя. У меня всегда в кармане были спички. И вот даже сейчас в черной куртке они у меня лежат. Я любил разводить костры, любил пылающие камины, но еще больше я любил поджигать свои чувства за счет живого огня, чужие мысли, чужую собственность. Я любил горящие машины, горящие склады, горящие дома. Когда у нас на 4-ом Ростовском случился пожар и мы чуть не сгорели, я думал, что излечусь, пережив дикий страх удушения, но страх рассеялся, и вместо страха явилось пылающее воспоминание огня. Я люблю пылающие деревья, горящий лес, поджаренных птиц, искусство самосожжения. Я люблю поджигать женщин и смотреть, как они срывают с себя одежды.

Но я никогда не думал, что найду себе единомышленника в анналах русской литературы.

А тут такой случай.

Во сне мне тоже часто снятся пожары, и я спешу на них с детства, с тех пор как загорелся Кошкин дом. И вот я подбегаю к очередному Кошкиному дому, который весь в огне, и чувствую, охваченный счастьем, что за мной образуется чья-то тень. Оборачиваюсь – смутно знакомое лицо.

– Вы кто?

Не поверите! Это был Иван Крылов.

Тот самый, что написал «Стрекозу и Муравья».

Он мне говорит:

– Я обожаю пожары.

– Я тоже.

Он мне говорит:

– Я без пожаров жить не могу. У меня есть знакомый в пожарной команде, он меня предупреждает, и я мчусь на пожар, несмотря на мою тучность.

Он недружелюбно похлопал себя по брюху:

– Это последствие блокадного детства.

Я удивился, но промолчал.

– Пугачев окружил Ориенбург и хотел нас с матерью повесить. Потому что ему насолил мой отец-офицер. Мне было тогда всего четыре года.

Крылов помолчал.

– С тех пор я стал много есть и полюбил пожары. Не веришь?

– Верю.

– Я вскакиваю ночью, готов лететь хоть на край Петербурга, смотрю, радуюсь, как все пылает, как все горит. И во мне рождаются басни. Чем богаче пожар, чем больше крика и жертв, тем лучше басня. Вот возьми ту же самую басню «Стрекоза и Муравей». Я написал ее после большого ночного пожара. Вернулся домой, мне в дверях подвернулась Феня, ну, моя прислуга сердечная, я ее повалил на пол, придавил сапогом, отделал как следует. Пожары хорошо действуют на потенцию. А потом, понимаешь, пошел в кабинет, он у меня на первом этаже, сел и настрочил «Стрекозу». Всем она нравится, а ведь это жестокий текст. Смотри, после того как Стрекоза призналась, что счастливо провела лето, призналась по-дружески своему приятелю, милому куму, он ее не понял, выгнал на холод, на голод, в конечном счете на смерть. Пурга. Снежная буря. Стрекоза умерла. Вот так бывает. А детям почему-то нравится.

Он раскатисто рассмеялся и закашлялся.

– Они меня дедушкой зовут. А какой я им дедушка? Меня привлекают запретные вещи, непозволительные дела. Я их зову нельзяшки.

– Как-как?

– Нельзяшки! Весь народ так живет, любит только то, что нельзя, любит нельзяшки по отношению к власти, к бабам. Одни нельзяшки ему интересны. И мне тоже! Я как народ. А мне дети – дедушка! Дедушка! Тут я пошел на детский праздник, скучно, детей не люблю, сижу, ем, я много ем, я блокадный ребенок, ем и мечтаю залезть в халат – я слишком жирный. А тут какой-то ребеночек из графской семьи подваливает. Дедушка, расскажи басню! Я молчу, ем дальше. Дедушка! Дедушка! Что тебе? Ты ешь так много и все подряд, все подряд. Я посмотрел на это графское отродье. Тебя не съем, говорю. Я поросятины не ем.

Он ждал, что я засмеюсь. Ну я, конечно, из уважения к классику засмеялся. Он закашлялся.

– Однажды, декабрьским деньком, – сказал он, откашлявшись, не защищаясь кулаком, – мне пожарная команда сообщила, что все горит. Где? На Сенатской.

– Давайте по порядку, – попросил я. – В 14-е число, в день страшный и священный для России, поутру, ходя по залам императорской Публичной библиотеки и радуясь вместе с Иваном Андреевичем о благополучном воцарении императора Николая, вдруг слышим от прибежавших людей о тревоге, нарушившей столь священное торжество. Пораженные и изумленные такою нечаянностью, по естественному любопытству, отправились мы с Иваном Андреевичем на Исаакиевскую площадь.

– Я взял извозчика – туда. Там война. Стрельба, сражение. Смотрю, и мой недруг Карамзин, европеец сраный, тоже там же. Мы раскланялись, но холодно.

– Видели государя на коне перед Преображенским полком, потом прошли по бульвару, взглянули издали на мятежников, и тут-то Иван Андреевич исчез. Вечером того дня, собравшись в доме сенатора, Алексея Николаевича Оленина, мы передавали друг другу виденное и слышанное, каждый новый человек приносил какие-нибудь слухи и известия. Является Иван Андреевич. Подсевши к нему, я спрашиваю: «Где вы были?»

– Да вот я дошел до Исаакиевского моста, и мне крепко захотелось взглянуть на их рожи, я и пошел к Сенату и поравнялся с их толпою. Кого же я увидел? Кюхельбекера в военной шинели и со шпагою в руке. К счастию моему, он стоял ко мне профилем и не видел меня. Я тотчас назад...

– Ну, слава богу! А ведь им легко было бы схватить вас и силой втащить в их шайку.

– Да как не легко? А там поди после оправдывайся, а позору-то натерпелся бы.

Прошла неделя.

– Меня новый император к себе. Ты чего там делал на Сенатской площади?

– Ваше Императорское величество, пожар смотрел.

– Какой пожар? Там Империя Российская могла сгореть!

– Я вообще пожары люблю…

Николай посмотрел на меня, похлопал по плечу.

– Иди писать басни!

Ну я вернулся к себе, отколошматил Феньку… а как кончил, заперся в кабинете. И написал про повара и кота. Помнишь? А Васька слушает да ест. А конец помнишь? Поменьше слов, мол, власть пора применять. В общем, долой революцию! Я, брат, за силовиков!

Крылов прищурился на жаркий пожар, похлопал меня по плечу и пошел переваливаясь домой. А я остался досмотреть пожар. Пока не потушат – я не ухожу. Уж больно я люблю живой огонь.