Приезд в Москву всемирно знаменитого художника (язык не повернется назвать ее художницей) Натальи Алексеевны Оболенской произвел эффект разорвавшейся атомной бомбы. После Зинаиды Серебряковой, которую Оболенская со снисходительной улыбкой зовет своей «маленькой учительницей» (очевидная калька с французского), русская живопись не знала подобного явления. Наталья Алексеевна также с большим уважением относится к Мухиной, и ее фотография на фоне мухинской парочки уже обошла все столичные журналы. Она откровенно устала как от авангардистских амазонок, так и от поэзии «мимолетной любовницы» Модильяни Анны Ахматовой.

Мы сидели с ней в кафе «Пушкин» и ели стерлядь в шампанском.

– Стерлядь – единственный неповторимый русский продукт, – присмотрелась к рыбе Наталья Алексеевна. – Икра есть и в Иране. И даже получше.

– У стерляди очень умное и хитрое лицо, – сказал я. – Это не совсем русские качества.

Наталья Алексеевна с интересом взглянула на меня. Она была одета с миланским шиком, но при этом несколько по-лондонски. Когда она смотрела на официантов, у тех начинали дрожать подносы.

– У меня в Питере есть какие-то родственники, но они наверняка бедные, а я не люблю бедность. Я вообще не очень люблю людей.

Она испытующе посмотрела на меня.

– Я однажды написал поэму под названием «Моя жена – стерлядь», – сказал я.

– Зато я люблю даунов, дебилов, олигофренов. Я привезла деньги на интернат. У них там засиканные простыни. Возмутительно. И еще я люблю девственниц.

– Почему ваша выставка фотографий в последний момент была запрещена Министерством культуры?

– У меня есть каталог.

Наталья Алексеевна говорила с неподражаемым русским акцентом. Официанты смотрели на нее, как на барыню, вернувшуюся в родную усадьбу.

– Я – шведская подданная, – сказала она. – Так случилось.

– Возможно, поэма о стерляди – это лучшее, что я написал в своей жизни.

– Не сомневаюсь, – сказала Наталья Алексеевна. – Подайте мне мою сумку, дружок.

Официант поднял сумку со специальной скамеечки и предложил ее Оболенской.

– Я никогда не любила ни Шагала, ни Кандинского, – сказала она. – Но Пикассо трудно отрицать. Я видела его девочкой. Он был в тельняшке.

– А Малевич?

– Малевич? Он – поляк. Это – мило, по крайней мере. Но неумно.

– Значит, Москва не увидит вашей выставки? – спросил я.

– Я здесь недалеко живу, в хорошей гостинице, – сказала Наталья Алексеевна. – Я оставила, кажется, там каталог. У вас в Москве царит убогая роскошь. Я невольно расплакалась на Красной площади. Нет, постойте, он у меня на вешалке в гардеробе.

Официант побежал вниз по лестнице.

– Мусульмане правы. Бог – велик, – Наталья Алексеевна пошевелила пальцами. – Я разочаровалась в живописи. Теперь исключительно фотография. Стерлядь. Яйца стерляди. Так называется икра по-французски, хотя слова «стерлядь» нет ни в одном языке.

Официант вернулся с большим пластмассовым пакетом.

– Мне говорили, что вы здесь вольнодум, – она сказала это, как «фармазон».

Я поклонился.

– Почему Бог велик? Он – великий выдумщик, – она стала вынимать каталог из сумки. – Казалось бы, «химен» должен быть одинаков. Но я сделала неожиданное открытие: «химены» чудесно многообразны. Забава Всевышнего. Я решила сделать выставку во славу Господа Бога.

Увесистый альбом. Черная строгая обложка. В отличие от русских аристократок, которых я видел за границей, Наталья Алексеевна носила на каждой руке только по одному перстню. Я раскрыл каталог с цветными иллюстрациями и невольно оглянулся. Официанты стояли на подозрительно близком расстоянии от стола. Наталья Алексеевна предложила русским ценителям искусства довольно неожиданную выставку.

– Всякая фотография раздевает. В этом смысл этого искусства. Я всего лишь проделала путь до конца. Я долгое время жила в Германии и полюбила немецкую физиологичность вплоть до того, что увлеклась человеческой анатомией. Эти фотографии – плод моих раздумий. Я готова прочитать вам лекцию, но ресторан не для того. Однако все-таки скажу, что «химен» развивается из мезенхимы над мюллеровым бугорком. Я работала «Лейкой». Другое не признавала, пока не увлеклась тем, что у вас называют смешным словом «мыльница».

Я снова открыл каталог.

– Это пальцы моего мужа, – комментировала Наталья Алексеевна. – Он – американской архитектор. Природа подсказывает мне, что лучшие мужья – архитекторы. Во всяком случае, они любят строить. Они как дети. Эндрю из Лос-Анджелеса. Вы любите этот город?

– Я там преподавал.

– В UCLA?

– Нет, я жил возле UCLA, а преподавал в ЮЭССИ.

– Вам далеко было ездить, – сказала она.

– На автобусе.

– Бедный.

Я вспомнил, что она не любит бедных, и покраснел. Она взяла у меня каталог, пролистала первые страницы.

– Чаще всего наблюдается «химен» кольцевидной формы: «химен ануларис». Плебейское дело. Пленка с отверстием в середине. Для бедных людей. Негры. Самые низшие классы.

Фотографии были сделаны очень крупным планом, и пальцы американского архитектора растягивали девственные пизды изо всех сил в стороны, так что на некоторых фотографиях клитор был перекошен и странным образом горизонтален. Но не клитор интересовал Наталью Алексеевну. Она надела полукруглые очки для чтения и показала мне самую распространенную целку.

– Ради нее, – сказала она, – трудились Маркс и Ленин. Хотя и здесь есть отличие. Рабочая целка – круглая. Целка крестьянки – овальная. Это закон.

– То есть по целке можно понять... – начал я.

– Всё, – сказала Наталья Алексеевна. – Здесь-то и кроется соединение Маркса с Фрейдом. Какая целка, такой и общественный класс. Не менее часто встречается целка полулунной формы, иначе говоря, похожая на месяц, что уже более романтично. Ей посвящен второй раздел выставки. Я снимала много девочек в разных странах. Этот вариант отличается от кольцевидной тем, что спереди, смотрите, в области бугорка, прерывается. Не спрашивайте меня почему? Бог – эстет. Отверстие эксцентрично. Это целка будущих продавщиц. А вот, смотрите дальше, более мясистая целка приобретает подковообразную форму. Будущие учительницы.

– Откуда вы знаете?

– Я не первый год снимаю пизды. Можете не беспокоиться. Вы почему не едите вашу стерлядь?

– Я бы еще выпил водки.

– А я бы тоже. Но не могу. Я пощусь. У меня раз в месяц алкогольный пост. Вы знаете, у аристократов все так структурировано. А вот лепестковая целка. Обратите внимание. Настоящий цветок. И вы не ошибетесь – это целки творческих личностей. Целки певиц, актрис, балерин. Если бы Чехов был женщиной, у него бы тоже была такая целка. У меня самой, очевидно, была лепестковая целка. Но как я могу теперь проверить? А это – лоскутные, часто встречаются. Воровки, мелкий криминал, но, прежде всего, это – лживые женщины. Вы раскрываете пизду маленькой девочки и уже знаете, что она будет врать всю жизнь, обманывать родителей, потом мужа. У этих будет фатально много любовников на стороне.

– В общем, суки, – заметил я.

– А вот зубчатая целка – принадлежность будущей предприимчивой женщины. Она пойдет в бизнес.

– Как же вы, Наталья Алексеевна, узнали о таком большом разнообразии целок?

– Случайно. Но после этого я поняла, что картина как жанр умерла. Моя выставка была тоже запрещена в Канаде. Торонто – очень консервативное место. Дальше – раздел килевидных целок. Это мой любимый вид. Только не думайте, что они все будут морячками! Ничего подобного! Они – медики, врачи. Килевидные. Волевые! Как это хорошо. У вашей мамы какая была?

– Я не знаю.

– Мы ничего не знаем о самых близких. Да они и сами о себе мало что знают. Но у меня есть мечта. Ну, вот эта воронкообразная – политические дела, женщины-политики. А здесь начинаются раритеты. Прошу вас: валикообразная целка. Толстый мясистый валик. Видите, Генри раздвигает срамные губы с большим трудом, чтобы лучше было видно. Принесите нам рюмку водки. Что? Какую водку вы хотите? Это у прорицательниц. Это очень важно. С большим отверстием. Редкая-редкая. А теперь еще одна редкая: окончатая. Имеет три-четыре отверстия. А вот здесь у меня сфотографирована – так можно сказать? – сфотографирована – какое-то нерусское слово – двуокончатая целка. Правда, выглядит, как череп с пустыми глазницами?

Наталья Алексеевна вдруг громко и по-детски рас-

смеялась.

– Верно, – согласился я.

– Окончатые целки лесбиянок.

– Как же вы их снимали?

– Желательно без вспышки. На улице. Особенно удачно во время заката. А иногда и не девочек. Вот эта, видите, с волосами. Ваша политическая деятельница, которую я снимала в Париже. Как ее зовут? Фамилия связана тоже с архитектурой. Не помню. Воронкообразная. Это мне помогает, когда старые девы. Не надо ждать, пока они вырастут. Но у меня, как я вам сказала, есть мечта.

Несколько одуревший от обилия широко распахнутых пизд, снятых с гениальным умением русской художницей, я молчал.

– У меня есть в коллекции одна, только одна решетчатая целка, с большим количеством мелких дырочек. Но зато нет другой: шаровой молнии. Так называется. Это целка гениев. Она светится в темноте, фосфоресцирует, я не хочу больше хлеба, гарсон. Она горит. Я не лесбиянка, но такую целку вылизала бы с ног до головы. Всю бы вылизала. От восторга. И дефлорировала бы сама. Двумя пальцами – во влагалище, а одним – в задний проход. Шаровая молния.

– Я не хочу вас травмировать, Наталья Алексеевна. Но у меня такая целка, Наталья Алексеевна.

– Как у вас?

– У меня шаровая молния.

– Но вы же мужского рода!

– Ну и что?

– Как ну и что?

– А что?

– Я вам не верю.

– Ваше право.

– А вдруг вы не врете?

– Думайте, как хотите.

– Я плачу за ужин. Покажите.

– Я тоже могу заплатить. Я не бедный.

– Пойдемте в туалет. Вы мне покажете.

– Ничего я вам в туалете не покажу.

– А почему у вас мужской голос?

– Не только голос. У меня все мужское.

– А как же целка?

– А это секрет шаровой молнии.

От этих слов княгиня содрогнулась.

– При дефлорации, – прошептала она, – некоторые целки раздвигаются, как шторки. И не кровоточат.

– Что вы хотите сказать?

– Пойдемте ко мне в гостиницу, – страстным шепотом зашептала Наталья Алексеевна. – Пусть я не первой молодости, да, я старуха, но зато как я выгляжу! У меня высокая мягкая грудь, – княгиня улыбнулась плотоядной облизывающейся улыбкой женщин с большой грудью. – Мы в родстве с Романовыми. У меня красивое японское белье. Я попрыскаюсь духами. Я хочу вас фотографировать.

– В родстве с Романовыми?

– Я никогда не обманываю. Правда, у меня в прихожей сидят люди. Пришли с девочками. Но вы мне поможете. Мне нужны ваши пальцы.

– Наталья Алексеевна, я для вас все сделаю. Выпьем кофе? Вы платите родителям девочек?

– Я уже снимала вчера. В основном, трубчатые – тоже распространенные. Это у славянок, румынок, турчанок, а также мелких блядей. Я – патриотка, но что прикажете делать? Они, простите меня, невыразительные. Но я люблю пизды. Это даже глубже, чем фотография. Это с детства. Но пизда – это мелочь по сравнению с шаровой молнией. Какого цвета ваша шаровая молния?

– Отстаньте, Наталья Алексеевна. Вам все померещилось.

– Несмотря на ваш хуй, несмотря на все ваши яйца, у вас есть шаровая молния! Я знаю! Я русский аристократ! Я угадала: она сине-зеленого цвета?

– Ну, допустим. Но она бывает и красная, и цвета грейпфрута, и не только круглая: грушевидная и даже медузообразная.

– Pas vrai! Это самое загадочное явление природы. Шаровая молния проходит сквозь стены и стекла, летит против ветра, рождается порой от удара молотка по шляпке гвоздя, мистически влияет на даты свадеб и разводов. Вы стремитесь удивить и шокировать весь наш мир.

– Ничего подобного, – отмахнулся я.

– Вы не даете себя изучить. Кто вы? Дитя квазичастицы? Вы подпитываетесь энергией радиоволны, как считал академик Капица?

– Однажды я летел в самолете американской компании «Дельта» через океан. В иллюминаторе зажглись первые звезды. Ярко-желтый грейпфрут вылетел из меня и завис над проходом. Раздались душераздирающие крики. Шар принялся атаковать стюардесс, разливавших напитки, и пассажиров. В замкнутом пространстве шаровая молния ведет себя, как живое существо, обладающее блатной психологией и способное к хулиганству. Люди заметались. Точно сварочный аппарат, шаровая молния прожигала их тела и рвала куски мышц до костей. Поднялась всеобщая паника. Одна стюардесса погибла. Другая облилась томатным соком. Когда самолет окончательно потерял управление, я незаметно загнал шар назад.

Судорога пробежала у Натальи Алексеевны по губам:

– Но вы долетели?

– Жаль, – сказал я со вздохом, – что запретили вашу выставку. Русский народ так и умрет, не узнав правды о многообразии девственных плев.

– Девственная плева! – вскричала Наталья Алексеевна. – У меня изнасиловали и убили единственную дочь Анну. В Швеции.

– Это случается, – сказал я.

– Огненный шарик... – вздрогнув, она коснулась моей руки. – Существо с непостижимым разумом и логикой из параллельного мира.

– Я иногда ликвидирую девушек, которые смотрятся в зеркальце и причесывают свои кудрявые волосы.

Наталья Алексеевна невольно поправила прическу.

– У моей дочери была уникальная решетчатая плева. Сижу за решеткой в темнице сырой... Я Анну снимала «Лейкой» с младенчества: день за днем. Целка великомученицы. Плева Богоматери. Если хотите, целка в решете, – засмеялась Наталья Алексеевна. – Какое чудесное слово – плева. Мне еще нравится: грудная жаба.

– Бог – не только эстет, – подумав, заметил я.

Наталья Алексеева сидела в кафе «Пушкин» с открытым, вдруг сильно постаревшим ртом. Тщательно покрашенные волосы у нее встали дыбом. Прямо в лоб ей ударил ярко-желтый спелый грейпфрут. Княгиня мгновенно обуглилась.