Наша свадьба кончилась диким скандалом. Уже стало светать, когда ТОМАТНАЯ ПАСТА поделилась своими воспоминаниями о Буче:

– Наверное, самые главные фотографии этой войны – это фотографии убитых мирных жителей Бучи на центральных улицах – со связанными руками. Важнейшие кадры мировой истории уже, не только этой войны. Тела убрали с улиц, но следственные органы раскапывали каждый день все новые братские могилы в разных частях Бучи. Когда мы туда приехали, шла эксгумация очередной братской могилы, которая располагалась возле церкви. Работали экскаваторы, нужна была техника, чтобы доставать тела из ямы и выкладывать их на поляне для опознавания. Мы видели, как они доставали тела. Запах сотен разлагающихся тел просто наполнил пространство всего этого района.

ЗВЕЗДА БИОЛОГИИ. А ты уверена в том, что виноваты в этом русские? Я – нет!

СМЕТАНА. Ну и лижи зад Пончику…

ЗВЕЗДА БИОЛОГИИ. А я, между прочим, совсем не против. Лизать зад – не наказание, а восторг. Я и вам могу полизать.

СМЕТАНА. Наглец!

АРИФМЕТИКА. А сколько вообще на войне с Украиной погибло русских? Миллион? Да ну! Я думала, больше.

СМЕТАНА. Главная претензия – что бы вы ни делали, но власть вы отдали чекисту.

ЛИМОН. А мне глубоко плевать, чекист он или кто-то еще. Я знаю много чекистов, бывших честными людьми, и много недостойных диссидентов.

ХИРУРГ. Саму Бучу уже отремонтировали, отстроили, но это производит тяжелейшее впечатление. Это такой курортный городок в четырех километрах от киевской кольцевой дороги. В ближайшем Подмосковье немало таких, где много зелени, где сочетаются старые избы и тут же роскошные коттеджи. Четыре километра – это совсем рядышком!

МАСЛИНЫ. Есть мнение, если бы реформаторы не создали устойчивую рыночную экономику, чекистский режим давно бы уже развалился. Да, но вместе с ним погибли десятки миллионов людей. Очистительный огонь? Кто как,

а я против.

РУВИ. Русские и украинцы – это мировоззренческий или генетический раскол? Многие украинцы говорят: «Мы совершенно другие, не похожи на русских».

КАПЕРСЫ. Пусть я ошибаюсь, но нас даже с обезьяной различает всего четыре процента генома.

РУВИ. Право наций на самоопределение? Этим Гитлер оправдывал аннексию Судет!

ДЕВУШКА. Будет ли Пончик впоследствии так же восприниматься, как Сталин? Войдет ли он в историю героем?

МАСЛИНЫ. Не думаю. Он не смог сделать эту войну народной. Он покупает солдат, как в Средние века. Наемники не поют осанну своему покупателю. Они работают за большие для них деньги, но цена – смерть.

РУВИ. Но русские довольно легко умирают. Мы с тобой это заметили.

В-РОТ-ЕБИСЬ. Народ легко умирает. Это еще у Толстого есть. Помните рассказ «Три Смерти»? Барыня умирает тревожно, а крестьянин – спокойно.

Я. Да ты молодец!

В-РОТ-ЕБИСЬ. Я просто люблю читать. Люблю складывать буквы.

РУВИ. Промывка мозгов школьникам и студентам даст свои плоды? Или в мире интернета это невозможно?

СМЕТАНА. Я не верю в глубину этой промывки как с интернетом, так и без интернета.

РУВИ. Какие скрепы из советского прошлого остаются непоколебимыми? Пионеры, «Артек», игра «Зарница», ГТО… Что для тебя вечное и ценное?

Я. Я был пионером в «Артеке». Никто ни в какую идеологию не верил. По палате ходил мальчик-грузин и спрашивал, у кого хуй больше, чем у него. Ни у кого. Я влюбился в пионервожатую, у нее из трусов купальника немножко вылезала пизда, и я млел. Да и Медведь-гора была красива. Никакой идеологии. Только куча детей Фиделя Кастро бегала по лагерю. Были ли они родные или приемные, никого этого не интересовало, но всем казалось, что Кастро – сексуальный гигант.

РУВИ. Нынешние точечные репрессии могут перерасти в массовые репрессии, или Кремлю это пока не нужно?

ЛИМОН. Уровень репрессий вполне достаточен для того, чтобы держать население в повиновении.

Я. Население не чувствует репрессий.

РУВИ. Вы говорили, что если Россия будет проигрывать войну, то она применит ядерное оружие, потому что у власти находятся настоящие бандиты. Но ведь у этих людей есть семьи, папы, мамы, племянники, и всех в бомбоубежища не спрячешь. Как это одно стыкуется с другим?

ЛИМОН. Возможно, они настоящие мизантропы, и судьба семей их уже не очень волнует. Нынешний алгоритм Пончика соответствует тому, что он рассказал в своей первой книжке-визитке «От первого лица». Крыса, которую он в детстве сам загнал в угол, идет на рожон. Кроме того, Россия не проиграет войну.

РУВИ. Арест замминистра обороны Тимура Иванова и его соратников – это неожиданная зачистка для вас или просто пора навести порядок?

КАПЕРСЫ. Кто не пьет в этой стране? Если сейчас сажать всех, кто проворовался, то кто же воевать-то будет? Конечно, это политическое мероприятие, оно многопрофильное.

В-РОТ-ЕБИСЬ. Я обратил внимание на то, что крупные деятели в России всегда имеют характерный зажим губ.

СМЕТАНА. Сейчас дело не в том, сколько ты украл. Сейчас дело в том, как ты украденное потратил.

РУВИ. Сколько людей еще должен убить Пончик – 100 тысяч, 200, миллион, чтобы те молчуны, которых мы считаем приличными людьми, сказали: «Стоп! Хватит! Это “ту мач”. Остановитесь, это военные преступления!»?

КАРБОНАД. Мы перешли грань, где нынешняя война была трагедией, сейчас это все перешло в статистику. Масштаб жертв не остановил войну.

РУВИ. Человек, идущий на фронт за деньги, убивающий себе подобных, это доброволец. Человек, возвращаясь обратно, становится адекватным и может вас, допустим, принять дома, угостить борщом. Это будет нормальный человек? Или это уже готовый наемный убийца?

СОЛЕНЫЕ ОГУРЦЫ. У людей сейчас сбит ориентир. Вы видели документ маньяка? «Я хотел бы применить свои специфические способности, о которых я не хотел бы здесь распространяться подробнее, на пользу великому делу»… Понятна трагедия украинцев, но русский народ является не меньшей жертвой. Просто он не все еще осознал. Это обманутый народ, который гибнет за лжецели, поставленные ему лжепророками.

РУВИ. Русские – жертвы? Тогда я должна быть за них. Как только раздается слово жертва – все! взятки гладки!

Напившись французским шампанским, а ничего другого она в рот не брала, Руви заявила, что Буча не могла быть русским преступлением, потому что русские обладают ядерной невинностью.

РУВИ. Ну разве «Кроткая» Достоевского или Марей Мареич способны на Бучу?

– Нет! – раздалось несколько криков.

– Это гениальная постановка американского театра. Это покруче Шекспира! – решила пьяная Руви.

– Успокойся! – прикрикнул я не нее. – Русские свадьбы всегда кончаются безобразием.

РУВИ. Сколько выдумки нужно иметь, таким режиссерским даром обладать, чтобы так убедительно разложить разнообразные трупы вдоль улиц. Кого на велосипеде убили, кого на заднем дворе. Разбили посуду, драматически насрали на стол. Шекспир отдыхает! Нервно курит в кулисах. Какой полет воображения! Связать за спиной руки, не побояться гиперреализма. А тем, кто в этом усомнится, еще и трупов подсыпать в могилы. И вот на этот свет дьявола слетелась либеральная мошкара, а ее хлоп-хлоп и рассовали по категориям агентов и предателей, все тайное стало явным, повылезло наружу.

– Что ты несешь! – вскричал украинский свадебный гость Тарас (имя изменено).

Руви посмотрела на него укоризненно своими зеленоватыми глазами.

– Послушай, друг, – сказала она. – У меня нет выбора. Если все это сделали русские, то какая же я после этого Русская Вина?

– Правильно! – одобрил немец, крестный отец моей дочери. – Не все так однозначно!

– Верно, – сказал кандидат биологических наук. – Я в начале войны думал, что однозначно, а теперь вижу, что малость ошибся. Шекспир отдыхает, как верно сказала Руви.

– За гениальную Бучу! – подняла тост Руви.

Каждый выпил за что-то свое.

РУВИ. Если бы украинцы сдержали эмоции и продолжали бы с русскими переговоры после Бучи, этих дальнейших сотен тысяч трупов не было бы.

– Деточка, ты зачем напилась? – молвил я, ее муж.

– Я напилась, чтобы понять Бучу. И не затыкай мне рот! «И в нашей буче, боевой, кипучей…» Кто это? Маяковский. А этот запах трупов! Господи, какой гениальный театр!

ОХОТНИЧЬИ КОЛБАСКИ. Как вы смеете! Ну разве такой должна быть Русская Вина! Стыд и позор!

Руви бросилась из зала, хлопнула дверью, заперлась в дальней комнате и громко рыдала. Ко мне подошла профессорка Нина Ивановна.

– Успокойтесь, – сказала она. – Это просто нервный срыв. Я хочу продолжить наш прерванный разговор. Различие между виной, с одной стороны, и совестью и ответственностью, с другой, на мой взгляд, – кардинально.

Наш разговор затянулся. Гости постепенно покидали нашу гостеприимную свадьбу. Мы перешли с профессоркой в диванную, она сказала, что она – Нина. Мы продолжили пить французское шампанское и есть птифуры.

– У вас жарко, – сказала профессорка Нина и сняла черно-

белый шахматный жакет. – Вы в молодости были, я уверена, очень смазливым мальчиком. У вас до сих пор есть что-то от мальчишки. Я, честно говоря, не очень люблю смазливых мальчиков, но теперь вы уже не мальчик, хотя… – Она потерла лоб. – Я что-то запуталась. Налейте мне еще.

– С удовольствием.

– Продолжим наш разговор. Вы согласитесь, что совесть проявляется как внутренний, часто бессознательный запрет на неодобряемые действия, а также как чувство внутренней боли, которое сигнализирует человеку...

– Соглашусь, – сказал я, не дослушав Нину.

– Я так и знала. Дайте я вас поцелую.

Она поцеловала меня в рот ярко накрашенными фиолетовыми губами. Я утерся, посмотрел на свою ставшую фиолетовой кисть правой руки и улыбнулся Нине.

– Согласитесь, я умею целоваться. Так я продолжу. У вас жарко. – Она сняла белую блузку с вырезом, шахматную юбку, затем сняла лифчик и осталась в розовых трусиках.

– Вы тоже раздевайтесь, – предложила мне профессорка Нина, тряхнув висючими сережками. – Как вам мои сиськи?

– Супер! – сказал я, снимая штаны.

– Целуйте!

Я поцеловал увесистую шелковистую сиську.

– Сосите! – она властно сунула мне в рот коричневый сосок. – Но я продолжу, – с угрозой сказала Нина, пока я сосал. – Чувство ответственности, дорогой мой, это стремление выполнять взятые на себя обязательства: кто сделал – тот и отвечает. О! Какой он у тебя налитой и толстый. Я люблю такие. Сними с меня трусики. Теперь моя очередь сосать. Мне пятьдесят два года, но у меня, согласитесь, совершенно молоденькая пизда.

Мы кончили одновременно.

Утром я проснулся с дикими угрызениями совести и с ноющими от Нининых рук яйцами. Я выпил пива, и, когда допил вторую бутылку, в моих ушах постепенно зазвучал приятный голосок профессорки Нины. Она ласково нашептывала мне, что чувство вины является деструктивным чувством. Вошла Руви в белом халате, с гранатовым банным полотенцем на голове.

– Я ничего не помню, – сказала она. – Ничегошеньки. Помню только эту профессорку, которая говорила, что чувство вины – деструктивное чувство. А, может быть, она права?