Вы когда-нибудь в отрочестве гоняли в футбол человеческими черепами? Ну, все играли в футбол с мячом, играли, болели, ревели на стадионе или на диване, с друзьями, с пивом, в трениках, или с любовницей, оторвавшись от секса, уставившись в телек, она оперлась на локти и с болтающимися сиськами, растрепанными волосами, раком следит за полетом мяча, так и жизнь прошла, на кладбище зовет время, под беготню футболистов, под единый вздох стадиона, а вот футбол с черепами – мое ядерное воспоминание, то есть неделимое, которое, как и ядра атома, не распадается на части, остается навсегда, формирует меня, а если расщепляется, то сносит все представления о добре и зле.

Я сам попробовал было играть с черепами, но что-то мешало, а мои одноклассники в школьной форме, на переменах и после уроков, вспотевшие, с хохотом носились по площадке возле нашей школы, стоящей на пригорке, забивая черепами голы в самодельные ворота из школьных портфелей. Порой проходившие мимо наши учителя останавливались, смотрели на игру. Улыбались. Пожимали плечами. Учитель физкультуры однажды даже достал свисток и был судьей. Прохожие, особенно женщины, иногда ругались на игроков, но не долго, рядом был рынок, он интересовал их больше черепов.

Это было в Москве, на месте разрушенной большевиками церкви и развороченного кладбища, в Палашевском переулке. Напротив, через улицу Горького, в продувном сквере стоял Пушкин, окруженный красивыми фонарями. Он отличался от других памятников. Дореволюционный, открытый в 1880 году, памятник был слишком вежливым и учтивым. Возможно, зеленоватый, сильно курчавый поэт со своего пьедестала видел игру новых поколений с черепами, недаром он так застыл, положив правую руку себе под жилет на взволнованное сердце. В левой руке за спиной Пушкин держал удивительный предмет – шляпу. Когда у нас в переулке появлялся какой-нибудь человек в шляпе, мы дружно дико орали ему вслед: «Шляпа идет!» Мы были уверены, что только профессора носят шляпу, и это что-то такое вражеское.

Черепа, вылезшие из могил, делились игроками на две категории. Одни сразу ломались и разлетались на куски от удара ногой, превращаясь в подножный хлам, зато другие были крепенькими, как патиссоны, и такие черепа можно было гонять неделями, пряча на ночь в надежное место, под обломки церковного фундамента. Почему одни черепа были выносливее других, я до сих пор не могу понять. Но мое ядерное воспоминание подсказывает мне, что дело тут, видимо, не в мужчинах или женщинах, которым эти черепа принадлежали, не в уме или глупости их обладателей, и даже не в партийной принадлежности или в моральных качествах общей массы черепоносителей, а в том, как они были захоронены и омыты слезами. Впрочем, побывав красавцами-черепами пару недель, залетевши десятки раз в те и другие ворота, они все равно приходили в полную негодность.

Почему я не смог играть черепами, а мои друзья смогли? Не из каких-то там этических соображений, а потому что, в отличие от них, смерть страшила меня с раннего детства, и я не мог с ней поступать вот так запанибратски. Иногда череп летел мне под ноги, я поднимал его, глядел в пустые глазницы, но, не будучи Гамлетом, не видя его под ногами распятого Христа, смутно догадываясь о фуражке СС, я не знал, что ему сказать, и бросал чуть брезгливо назад к игрокам.

– Иди к нам!

– Не-а.

– Хрен с тобой!

Это было в конце 1950-х, дореволюционные (шаткие и тогда, до революции, но все-таки существовавшие) понятия метафизической вины уже выветрились, мое поколение родилось безвинным, мы все носили пионерские галстуки, за этим поколением шли новые безвинные поколения. Существовал, правда, отцовский ремень, вина уходила в семейные предания, детей наказывали строго, скорее от нищеты жизни, чем в воспитательных целях.

Но если я не играл в футбол с черепами, то это не значит, что я был святым ребенком. У меня были свои острые ощущения, которые я разделял с друзьями, а, может быть, возглавлял их в этой авантюре. В том же Палашевском переулке, как раз напротив моей школы №122, была общественная баня, и с левой стороны от переулка можно было подойти вплотную к окнам женского отделения. Стекла были матовыми, но кто-то изнутри отковырял краску, образовались маленькие, неровные дырочки-глазки. В них мы разглядывали голых теток, прильнув к окну. Это было еще одно ядерное воспоминание. В каком-то смысле посильнее атомной бомбы. И уж точно посильнее пропаганды мирного атома, ядра в оперении электронов на службе всего прогрессивного человечества. Сладостные мгновения, погружение в атмосферу подросткового эротического блаженства. Я не испытывал никакого чувства вины: вина и блаженство сочетаются плохо.

Надо было стоять на цыпочках. Иногда приходили взрослые мужики, глядели несколько минут, куря папиросу, и быстро срывались. Глядеть надо было молча, чтобы не спугнуть голых.

– Можно, я тоже погляжу? – спрашивал меня мой толстый высокий одноклассник Илюша Третьяков. Он был робким толстяком. Я усмехался, как будто это была моя баня:

– Да гляди на здоровье!

Баня гудела. Она жила насыщенной половой жизнью. Полбани целовалась взасос, нежно лизалась, облизывая соски и волосатые гениталии. Вторая половина бани в горячем пару трахалась пальцами во все возможные дыры. Слышались стоны, крики, признания в любви, попукивания попой и другими отверстиями, бесстыжие требования ЕЩЕ. Коренастый банщик Василий в грубом сером фартуке раздавал женщинам веники, щедро, прогрессивно, по-интернетовски. За ним шла веселая команда голых баб, пританцовывая, с цветочными венками на головах. В проеме стены стоял бюст лысого Ленина. С его лица тек пот.

Это была настоящая школа жизни – моя галлюцинация.

Протри глаза. В бане было полно разных тел разного возраста. Худышки, почти скелеты с проступающими ребрами и колючим позвоночником, тощими шеями и недоразвитыми сиськами. Жительницы подвалов, в те годы тысячами разбросанных по московским переулкам, где не было ни кухни, ни центрального отопления – топили дровами печки. Вместе со впалыми телами на лавках сидели женщины необъятных конфигураций, их огромные дыни лежали на огромных животах, а сами животы драматически нависали над лобком, который кучерявился не хуже Пушкина. Было много седых и больных, с постоянно открытым ртом. Было несколько нормальных женщин, на которых можно было воспламениться, но в переулке этим заниматься было холодно и стрёмно.

У тел были большие заросли черных, рыжих, светлых волос на лобке – они вызывали у меня оторопь и восхищение. Тела мылись в шайках. Женщины сидели на лавках с задумчивым видом. Некоторые откровенно грустили и тосковали. Подмышки тоже были небритые. И вдруг я увидел, нет, это не галлюцинация… В моей школе, только он был на несколько классов старше, учился Володя Буковский, известный в будущем противник Советской власти. Во время перестройки я как-то встретился с ним в университетском городе, Кембридже, и мы разговорились о школе. Некоторые учителя у нас совпадали, но мы особое внимание уделили нашему завучу, учительнице географии, которую вся школа называла Воблой.

– Ну как же, помню ее! – улыбнулся Буковский.

Вобла была такой яростно строгой, что, казалось, вообще таких женщин не бывает. Она вешала на доску физическую карту мира, и мы испуганно ползали по карте, как муравьи, не зная, к какой стране прибиться, на какую вершину взобраться, в каком океане утонуть. Вобла давила нас своей брезгливостью, лепила всем двойки и тройки, портя нам настроение и дневники. Она любила вызывать родителей и поносить нас без разбора… В рваную дырочку я увидел голую Воблу. Рыже-седые жидкие волосы от головы до лобка, без очков, и такая некрасивая, что мне стало так жалко ее, что она вошла целиком и полностью в мою ядерную баню и сохранилась в жизненной коллекции навсегда как живая.

Дело было зимой. Солнечный день. Снег. Красота.

– Хочешь посмотреть на Воблу?

Илюша не сразу ответил. Ему не нужно было вставать на цыпочки, чтобы увидеть Воблу, но он боялся, что вдруг что-то случится. И в самом деле. Вдруг откуда-то из-за угла выскочил милиционер в синей шинели, ловко, по-предательски сорвал с головы Илюши ушанку и сказал, удаляясь, чтобы тот пришел за ней в отделение милиции вместе с родителями. Илюша в пальто, из-под которого виднелась наша единообразная школьная милитаризованная (мы все в ней были маленькими солдатиками) форма с большой буквой «Ш» на пряжке ремня, стоял без шапки и плакал по-детски. Я тоже был в ушанке, но мне повезло.

Я долгое время представлял себе, засыпая, и это стало еще одним ядерным воспоминанием, как скажу маме, что надо идти в милицию за ушанкой, и ее полное ужаса и растерянности лицо. Нет, лучше выдумать, что ушанку украли в школе, соврать, вообще ходить без нее.

Илюша вернулся в ушанке на следующий день, его не выпороли, семья смеялась над происшествием. Милиционеров никто не любил. Обыватели подчинялись нехотя.

Прошло много лет. Я надумал жениться. Позвал Илюшу на свадьбу, он по-прежнему жил в соседнем доме.

– А помнишь, – сказал я на излете свадебного вечера, когда гости принялись танцевать до упада, – помнишь, как ты играл в футбол с черепами?

– Какими черепами? – поморщился Илюша всем лицом, как в отрочестве, когда что-то не понимал.

Воспоминание не стало у него ядерным. Его просто не стало.

– А помнишь, – продолжал я, – как мы подглядывали за голыми телками?

– А, это там, где сейчас химчистка? – оживился Илюша. – Кстати, рекомендую. Я тут брюки свои облил томатной пастой, так они отстирали.

– А помнишь, как мы с тобой пошли в аптеку на улице Горького, я пробил в кассе чек на сорок копеек и на спор с тобой решил купить презерватив? Дайте мне ну это… И тогда выскочила заведующая аптеки и вылупила глаза на меня.

– Ты с детства был диссидентом, – вздохнул Илюша.

– Да ну тебя! У нас никто не виноват, у нас виноваты все – на этой растяжке держится мир. Наша вина, она везде и нигде. Это я ядерно усвоил.

Илюша плеснул себе и мне от души сладкого вина «Солнцедар».