Наконец после трех месяцев тщетных поисков Руви, я получил от нее письмо.

«Дорогой, после трех месяцев тщетных поисков я наконец нашла, что искала. Прилетай, не откладывая, в Москву. Приезжай к себе на дачу. Там ты меня найдешь».

Я, конечно, перепугался. Какая к черту Москва! Как она меня встретит? Не та небесная, а эта грешная столица… Я полетел через Анкару. Во Внуково столкнулся с хмурыми, грубыми пограничниками. Никаких лишних вопросов они не задали. Значит, прикинул я, проблемы начнутся позже, уже в Москве или на даче… Или… У Руви была склонность к розыгрышам. Я верил и не верил в беду. Не заезжая домой на Плющиху, помчался на дачу, и вот уже стою на стоянке перед ней. Ну, не совсем это дача. Такой коттеджный дом, у меня там небольшая квартирка на четвертом этаже, под крышей. Обычно, когда тает снег, крыша пропускает воду, и моя дача превращается в бассейн. Но на этот раз вместо бассейна в столовой, обращенной в лес, на столе стоял простой дощатый гроб и горели свечи. По русскому обычаю гроб был открыт. Руви лежала бледно-зеленой патовой замечательной красавицей. Я подошел к ней. Дотронулся до ладони. Холодная ладонь уже не принадлежала этому миру. Глаза у нее были чуть-чуть приоткрыты. Как будто она подглядывала за мной. Ну, что ты скажешь? Как я тебе нравлюсь? Меня трясло. Я отвернулся. Увидел записку. Написанную от руки.

«Если сможешь, похорони меня сам. Никому не говори. Целую, Руви».

Легко сказать, похорони сам! Как я потащу по лестнице гроб? А если опрокину? Я вспомнил историю, как спускали по лестнице гроб одного замечательного московского художника и гроб опрокинули – художник выпал. Носильщики, его дружки-художники, по случаю несчастья напились, несли неровно, вот и выпал. Потом надо было его укладывать в гроб. Нет! Такого мне не надо. Но, с другой стороны, где у нее паспорт? Как обратиться в полицию, наконец в похоронное бюро, если я не вижу ее документов? Что делать? Я подумал-подумал и пошел к сторожу нашего поселка, мусульманину из Средней Азии. Он перевез в Россию всю свою семью, жену, вторую жену и двух сыновей. Это было уже давно. Когда ко мне на дачу приезжали разбитные девчонки, и мы напивались, он поутру развозил их в Москву по квартирам. Можно, сказать, друг. За деньги, конечно, но друг.

– Абдулла, у меня к тебе дело.

– Отвезти в Москву подружку?

– Нет, не в Москву, подальше.

– Как подальше? Скажи.

– Пойдем ко мне, всё узнаешь.

Абдулла мне нередко помогал по квартире, если нужно было сделать мелкий ремонт, он в конце концов и крышу починил, так что вода больше не заливала меня, а я не заливал нижних соседей, а его жена с золотыми зубами мыла у меня полы. Мы вошли. Я открыл дверь в столовую. На столе стоял гроб. В гробу Руви.

– Нужно похоронить, – сказал я.

Он стоял, раскачивался по-восточному, чтобы не потерять равновесие.

– Где похоронить?

Я отвел его на кухню. Оттуда был вид на поле, его засеивали каждый год овсом, а иногда просто клевером. Поле тянулось до горизонта, где оно выгибалось, и его закругление сообщало о том, что Земля – круглая. Слева от поля была березовая рощица.

– Вот там, в роще, – сказал я.

– Хорошо, что мы, мусульмане, не пьем. А то вот что бывает, – сказал Абдулла, возвращаясь со мной в столовую. – Ее бы по-хорошему отпеть надо, как там у вас полагается.

Я представил, как я приглашаю отпеть священника – бредовая идея.

– Она и так была отпетая, – сказал я с горечью.

Он посмотрел на меня и промолчал. Рано утром на рассвете он привел с собой взрослого сына с толстой веревкой на шее. Я подошел попрощаться. За ночь она поникла, сделалась серой.

– Мы здесь не будем забивать гвозди, соседей зачем тревожить?

Мы закрыли гроб крышкой, обвязали веревкой. чтобы крышка не соскользнула, и понесли вниз.

– Постой, а как могила? – вдруг спохватился я

– Все нормально. Я сделал, – сказал Абдулла.

– Молодец, – похвалил я.

– Я, кажется, ее у тебя здесь видел, – сказал Абдулла.

– Не знаю, – сказал я. – Я сюда с ней не приезжал. Это моя вторая жена, – уточнил я.

– У тебя столько этих жен, – покачал головой Абдулла. – Такое количество до добра не доводит. Постой, а ты что, назад в Россию вернулся?

– Это Россия вернулась в меня, – уточнил я.

Бочком-бочком мы вынесли гроб на площадку перед домом, быстро прошли за угол этой четырехэтажки из светлого кирпича (я поддерживал гроб сбоку, чувствовал его увесистый багаж), устремились в березовую рощу. Было около полшестого. Перед восходом солнца, созерцая рождающиеся на глазах зеленые горы с буйной растительностью на скромном деревенском горизонте, я подумал, откуда они взялись? Или это игра облаков? Пели птицы. В заветном месте была вырыта могила.

– Копать могилу очень тяжело, – обронил Абдулла.

– Я хорошо заплачу, – сказал я.

– Да ну, это я просто так сказал.

Сын развязал веревки и вопросительно посмотрел на отца. Тот – на меня.

– Давайте, крышку пока прислоните вот тут, к березе.

Они развязали веревки, аккуратно подняли с двух сторон крышку. Морды у них вытянулись. От ужаса. Они даже оба присели на корточки, ослабли в ногах. Что такое? Я заглянул в гроб. Гроб был пустой. Он был совершенно пустой, этот дешевый, дощатый гроб. Но вдруг оказалось, что он не совсем пустой. Вместо Руви там была белая кошка. Она лежала на подушечке. Она жалобно мяукнула. Я присмотрелся к ней.

Она была беременной. Примерившись, кошка выскочила из гроба и, сохраняя свое беременное достоинство, величественно удалилась в лес. Я смотрел ей вслед. Только мы с ней встретились не на закате, как обещала моя бабушка Анастасия Никандровна, а на рассвете. Между деревьев вставало жидкое, как яичный желток, солнце.

Я повернулся и пошел на дачу, понимая, что беременная белая кошка предупредила меня о надвигающейся беде. Но разве я не пережил главную беду, расставшись с Руви? Я вышел из леса, еще раз пересек большое поле, намекающее на круглость Земли, рассчитался и попрощался с Абдуллой, дошел до дачного поселка и повернул к своему дому. Около подъезда стоял уазик, гордость отечественного автомобилестроения… Я замедлил шаг. Это был полицейский уазик, у входа в мой подъезд стояли трое полицейских. Я невольно изменил траекторию движения, желая пройти вниз по дороге к выходу из поселка. Но главный полицейский предупредил мой поворот:

– Виктор Владимирович! – воскликнул он. – Мы вас тут заждались, а вы обходите нас стороной.

Я остановился, глядя на него.

– Что вы хотите от меня?

– Ах, пустяки! – махнул майор рукой.

Двое его помощников шагнули ко мне и встали возле меня по обе стороны.

– Проедемте с нами. Вы оказали сопротивление сотрудникам полиции. Хотели от нас скрыться.

– Это не так.

– Не будем спорить. Вы задержаны.

Сотрудники полиции, майор, лейтенант и еще один лейтенант – молодая женщина с хвостом – схватили меня за руки и решительно потащили в уазик. Я взглянул на окна моей загородной квартирки, понимая, что я не увижу ее добрый десяток лет, да нет, конечно, больше, больше. Тут будет всё, и экстремизм, и терроризм, и госизмена – я стоял в начале пути, по которому мало кто дошел до конца. Меня грубо запихнули в машину, разнополые полицейские лейтенанты сели на заднее сидение с двух сторон от меня. Бритый затылок шофера тоже свидетельствовал о принадлежности к полицейскому миру. Но почему они увозят меня без обыска, побоев, унижения, изнасилования черенком лопаты, как у них тут водится… почему? Майор развернулся ко мне лицом, снял фуражку и дико захохотал:

– Виктор Владимирович! – булькал он словами сквозь хохот, вы не поверите, но Пончик отлетел от нас навсегда.

Другие сотрудники, включая шофера, тоже принялись ржать.

– Это прикол, последний прикол режима! Вы свободны, страна свободна, мы все свободны.

– Так вы не полицейские?

– Какие там полицейские… – новый приступ хохота.

– Так кто вы? Я вас не знаю.

– И шофера нашего не узнали?

– Нет… – хотя когда он повернулся ко мне…

– Привет!

– Так это ты, В-Рот-Ебись! Конечно. Искусственный интеллект. Привет, водитель! А вы, остальные, кто?

– Как кто?

– Вы люди из будущего?

– Ну, как вам сказать… Новое поколение богов заказывали?

– Так вот вы кто! Божественный тик-ток получается. Ну да, заказывал, нынче все строится на игре. Но все-таки новые боги – не клоуны!

Уазик затрясся от нового взрыва хохота.

– Да ну вас к черту! – рассмеялся я.

Конец