– Мальчик мой, ну как же ты можешь судить-рядить людей, страны и всё, прости Господи, человечество, если твоя собственная жена уже годами не дает тебе, ты ей телом своим не вышел, она на тебе отточила свою брезгливость, ты ей противен, она задыхается от твоего вида, храпа, запаха, живота. А ты суетишься, держишься за хуй, ну покажи свою попку, раскрой ее, какая розовая дырочка, раскрой-

раскрой... И она из милости, как милостыню, раскрывает жопу, раз в месяц, глядя на тебя через плечо с отвращением, и ты в конце концов жалко кончаешь, мой мальчик… А твоя дочка, которая еще не умеет ни читать, ни писать, в свои шесть лет кричит на мать, бьет ее ногами, шантажирует самоубийством, обещает броситься под машину, если мать не купит ей новую, миллионнопервую игрушку. А ты тут выходишь на сцену и заявляешь: это я люблю, это не люблю… ну как же так… как же так…

– Мальчик мой, ты помнишь Борю Балтера? Он учил тебя, студента-филолога, азам диссиденства, он говаривал, что твои статьи в сто раз лучше твоих рассказов, он накормил тебя сарделькой с крупными кусками сала, и ты покорно съел ее, хотя сало ты ненавидел, и ночью ты блевал с балкона на московский дворик, он спросил, как ты к власти относишься, и ты сказал: я бы их всех из пулемета… и он покачал головой, с улыбочкой, зачем же так… а потом он женился на подружке твоей мамы и, как я теперь понимаю, на любовнице твоего папы, маленькой, миниатюрной женщине, много курившей, папа поселил ее, ушедшую от мужа-гэбиста, в квартирке покойной Анастасии Никандровны, твоей бабушки, навещал ее, стягивал голубые трусики, а она в ответ ему: ну что, Володенька, что вы, Володенька… она от гэбэшника сбежала и вышла замуж за оппозицию, не прошло и полгода, как он стал подозревать ее в изменах, бил по лицу и издевался… а когда он умер в Подмосковье… ты остался один на даче… с Атосом, их псом… ты взял Зощенко посмеяться… но вдруг стало так страшно… он вот-вот придет… и собака выла, и ты спрятался под одеяла их двуспальной кровати, и из-под подушки вылезли голубенькие трусики Галины Федоровны, и ты стал их нюхать, и хуй стал расти, и ты в конце концов кончил, и с первыми петухами, оказывается так и бывает, погасли мистические миражи… и ты перестал обожествлять оппозицию…