Пончик был явно доволен собой. Светился царственной улыбкой, сдержанно-счастливой. Научился царствовать лицом. Оппозиция бы сказала: его морду перекосила бандитская ухмылка победы. Но что поделать: оппозиция царя ненавидит. А победа в этот теплый августовский вечер жила у него в руках, в огромных букетах розовых цветов. На аэродроме «Внуково» он встречал своих коллег по спецслужбам на красной ковровой дорожке, с военным караулом. Не хватало только духового оркестра. Ну разве что своего товарища, китайского лидера Си, он бы встретил с такой же помпой, но такой вот улыбкой не одарил бы.

Когда с трапа сошел главный виновник торжества, убийца Вадим в синей кепке с длинным козырьком, прикрывающим вытянутое и как будто застывшее в удивлении лицо, Пончик обнял его. Кто-то даже расслышал, как царь сказал «Здорово, брат!» Последнее, даже если это выдумка, не удивительно. Вадим, как известно, убил на глазах у изумленной берлинской публики в Тиргартене чеченского полевого командира. Подъехал к нему на велосипеде и выстрелил дважды. Отбежал с места преступления, хотел удрать на самокате, но не успел еще сорвать парик – тут его и накрыли.

Пончик поощряет в своих бойцах смелость и дерзость, тем более, что, в данном случае, по его информации, полевой командир не был ангелом и давил в родной Чечне головы русских пленных солдат колесами автомобилей. Во всяком случае, Вадим вышел героем-убийцей. Вот так Пончик снова утер нос врагам.

Можно ли было произвести такой обмен между Гитлером и Союзниками во время Второй мировой войны? Точно нет. А здесь сохраняется, несмотря на санкции, отчуждение, осуждения и поставки летального оружия, лазейка для русского царя. Западные партнеры готовы вести с ним тайные переговоры.

Он всех сильнее, потому что давным-давно в темной ленинградской подворотне он понял, что победа принадлежит тем, кто умеет принуждать врага к позорному миру. Достаточно взять у американцев пару заложников, ужесточить условия содержания в тюрьме для видных оппозиционеров и – глядь – Запад забывает о своих моральных обязательствах, нарушает собственные законы ради того, что вызволить жертвы Кремля. Надо только знать, на что и как надавить, и тогда ты герой! А Пончик знает, и не только в случае обмена. Он так ловко надавил на свою элиту, на свою армию, на свой народ – вот ведь талантливый какой правитель! Он раскрыл секреты власти без всякого смущения, ввел во власть воровские понятия, и все заиграло в его честь.

Некоторые думают, что Пончик заранее убил Навального, чтобы не менять его на Вадима, а поменять уже менее значимых людей. Да, царь безусловно ненавидел Навального, это у них было взаимно, но, ужесточая условия содержания Навального, он, наверное, хотел его побыстрее выдворить, сыграв на сострадании Запада, а не убить. Пончик очень не любит, но не очень боится оппозицию. Ни Навального он не боялся, ни других, нынешних. Они для него назойливые шмели. Он знает: народ за ними не пойдет. Надо создать катастрофическую ситуацию, чтобы народ прислушался к оппозиции, да и то тогда скорее взбрыкнет элита, а не народ. Как показал недавний опыт, врага надо было искать царю не только в Пригожине, поднявшего бунт, но и в высших эшелонах армии, которые наживаются в наглую на войне и ведут сладкую, светскую, сексуальную жизнь – в тюрьме по этому поводу оказались могущественные генералы. Да и среди элит наверняка затесались молчуны-либералы, до них тоже дойдет дело. Но главное, царь этим обменом легализовал себя в глазах всего мира.

Он, оказывается, договороспособен. Пора начинать серьезный с ним разговор о конце войны. Ведь Пончик не дурак, он не хочет прорваться всей армией, давя миллионы людей, к польской границе. Ему что надо? Поставить смотрящим за Украиной своего человечка, посулить украинцам мирной жизни, о которой они мечтают, и согнать с президентского насеста Зеленского. И тогда не нужны России ни Харьков, ни Одесса. Они и так станут русскими по определению. И ведь с договороспособным царем можно и договориться. Обмен плохих на хороших, сатанистов на ангелов – это прямая дорога к окончанию войны на взаимовыгодных условиях, притом, что царь все равно окажется в выигрыше. У него в кармане будет Украина.

Вадим знал Пончика по Ленинграду начала 1990-х годов, считал его хорошим стрелком (они вместе ходили в тир) и менял дорогие немецкие машины как перчатки. В сущности, Пончик мог оказаться на месте Вадима, а тот – стать царем, взаимозаменяемые персонажи, но сложилось так, как сложилось. Впрочем, они еще постреляют в тире.

Запад встретил наших оппозиционеров не столь пышно, но со слезами на глазах.

Пончик избавился от известных противников режима, это ему на руку. Но в тюрьмах остались сотни политзаключенных. Надо бы наловить каких-то новых вадимов, чтобы заинтересовать Кремль, но пока что они не ловятся.

Что же касается моральных проблем, которые мучали власти Германии относительно освобождения Вадима-убийцы, то решение было принято правильное: если есть возможность, заложников надо освобождать, природа самодержавия требует от западных демократий нарушение формальных законов, это возмутительно, против этого бунтует разум, но вот душа плетет интригу о том, что закон человеческой солидарности имеет приоритетную силу. Это всякий раз ясно (в любой стране) при захвате заложников, кто и зачем использует такой захват для торжества своей бессмертной диктатуры. С волками жить – по-волчьи выть, и в этом есть своя правда. Нужно бы поскорее расправиться с волками, но ядерные волки – особая тема.

Праздник освобождения русских заключенных оказался зажатым в непредвиденный контекст. Он был омрачен смертью молодого музыканта и писателя Павла Кушнира, автора романа «Русская нарезка», наступившей от протестной сухой голодовки в далекой биробиджанской тюрьме.

В «Русской нарезке» автор вспомнил события 2014-го в Одессе, когда в Доме профсоюзов в результате гражданской бойни заживо сгорели 42 сторонника несостоявшейся Одесской народной республики – мечты Пончика: «Оранжево-бежевая бирка на левой – руки раскинуты... навзничь... розово-чёрные волосы, синее, блестящее, распухшее, мёртвое лицо. У всех одежда задрана на животе. Лежит спиной на столе, изогнулась назад под неестественным, страшным углом. Разбухший, раздувшийся обнажённый живот-яйцо, бессильно скрюченные руки. Рядом с ней на столе нетронутые, чистые, свежие вещи: бумага, клавиатура компьютера, уютно пухлая чёрная мышь. Красное месиво рта на обугленном, исчезнувшем лице. В последнем судорожном жесте вскинутые жёлтые руки. Ниже пояса одежда сгорела, ноги по-трескались, пах распух, хуй сгорел. Оранжевый застывший пузырь изо рта. Лицо сгорело, глаз нет, губы сгорели, открылись высокие жёлтые зубы, на лице испуг, тревога, усталость, смерть. Длинные веером следы извести... трупы... трупы».

Автор заворожен смертью больше, чем политикой, притягивает ее, примиряет на себе.

Обещал стать интересным писателем, смерть поглотила его.