Глава 8. Везде друг и нигде хозяин
02:15
За городом радио едва ловило.
Этот декабрь исторически будет самым теплым за последнее десятилетие.
Те-е-еплым. Боже, как тут тепло…
Экологи говорят, что из-за интенсивного производства в городе… С завтрашнего дня температура поднимется с минус девятнадцати до плюс шести… Наш студийный рободоктор рекомендует метеозависимым закаливание и дыхательную гимнастику, это поможет продержаться в неблагоприятные дни… Завтра ожидаются осадки в виде дождя…
Не открывая глаз, я поворочался на своем лежбище и услышал треск искорок статического электричества, пробежавших между одеждой и обивкой. Засопев в блаженной неге, укачанный, я вкусил смесь запаха прелой тины, пота, пластика и малинового освежителя воздуха.
– Ну вот, все сиденье испачкал! – донесся из реальности грубый голос.
Я вздрогнул и открыл веки.
Как он меня нашел? Я расстегнул таксиситидрайвмастерку. Куртка была сухой. Как и костюм. Как и «Портянки». А вот на сиденье, где я прикорнул, подо мною мокрела лужица с растворенной в ней грязью.
Я медленно поднялся. Во лбу пульсировала боль. Левой кистью я медитативно начал растирать правую – перчатка с этой руки затерялась где-то в лесу. В полумраке салона, разбавленном тусклым светом приборной панели, кожа выглядела лиловой, саднила. Я сжимал кулак, и пальцы покалывало.
– Доброе утро, – буркнул Салман, оглаживая бороду.
На торпеде горело время: два пятнадцать.
За окнами Chee Chuh мельтешил снежный гнус. Машина разреза́ла путь в броуновском движении снежной массы.
Я засмотрелся на стихию до головокружения. Меня чуть не вырвало, но я сдержал спазм – не хотелось бы проверять на прочность нервы моего водителя. Скорее всего, тошнило меня от голода.
Мысли путались. Сознание то уплывало, то возвращалось резкими толчками. Я едва не погиб там, в лесу. Я шел, шел, шел… В такие моменты понимаешь все величие природы: вот человек провернул Четвертую промышленную революцию, а до нее – еще три, и все равно остался беспомощным перед холодом, пронизывающим теквир, забирающимся за шиворот и медленно сковывающим кровоток. И вот ты бесконечно бредешь по снегу, черные стволы деревьев торчат из него, как прутья клетки, а ты просто знаешь, что уже мертв. Картинка обрамляется виньеткой, разум замедляется, тело наливается свинцом. И неважно, сколько баллов IQ у тебя, сколько рублекоинов в криптокошельке, какая у тебя выслуга лет, – ты уже видишь свет в конце тоннеля. Слезы даже не текут – наплывают на наледь на ресницах. А свет оказывается фарами машины «Таксиситидрайвмастера»…
– Спасибо, что спасли меня, Салман Кэшбекович, – тихо сказал я.
Таксист исторг что-то среднее между «угу» и кашлем, тяжело поерзал на водительском и взялся за ручку на потолке. Такси кинуло налево, а меня вжало в правую дверь – мы свернули к городу.
– А ничего нет поесть? – спросил я.
Салман кинул мне что-то на колени. Батончик «Таксиситидрайвмастер». С изюмом и клюквой.
– Вот еще, держи. – Водитель протянул мне телефон.
Это был мой! Который я выкинул с крыши!
– Это не твой. Просто точная копия, клонировали. Чтобы держать связь. Наберешь, когда будет что отдать.
– Спасибо, – на выдохе сказал я.
– Не знаю, как тебе удалось сбежать, Сэм, но ты справился. Мы никак не могли подступиться к Выгорайко и вытащить тебя. Босс сказал, что у всех бывают непредвиденные обстоятельства. Но ты проявил волю, разрешил проблему – наказывать тебя за срыв сроков не будем. Пока не будем. – Салман повернулся ко мне и посмотрел, строго нахмурив брови. – Но доделать нужно. К концу недели объект должен быть у меня.
На озере Новое в среду стартуют работы по добыче энергии из придонной смеси газов. Инженеры завершили этап развертки оборудования.
На дне Нового всегда ржавели отмычки, пиэмы – не прожект-менеджеры, хотя все может быть, – заточки да кастеты. А тут иди ж ты! Батискафы на ИИ!
Я причмокнул и вдруг вспомнил одну важную вещь:
– Салман Кэшбекович, у меня просьба к вам и… вашей организации. Возможно, мне понадобятся новые документы и некая процедура легализации в системе.
– Слушай, Сэм, давай-ка ты как-нибудь сам, да? – Изо рта Кэшбековича летела слюна. – Ты джинна во мне увидел? Иль рыбку золотую? Ахмах! Сколько можно? Делай! Не то я за себя не ручаюсь.
Щеки воспламенились. Я со вздохом откинулся на спинку сиденья, развернул и запихнул в рот батончик. Остаток дороги мы ехали молча.
Начали появляться дома частного сектора. Сколько я ни ездил в командировки по России, каждый город был одинаковым. Будто годичные кольца на трухлявом пне, росли от центра сталинки, брежневки, хрущевки, а на самой окраине – исполины-новостройки, похожие на приземлившиеся в чистом поле инопланетные корабли. Город провожал меня золотыми куполами церквей и бликами от стеклянных крыш торговых центров. Пробегал разноцветный тетрис грузовых контейнеров. Следом начиналась и заканчивалась русская деревня с картин Васильева и Поленова. Бесконечные леса – как тот, в котором я чуть не замерз сегодня. Иногда – мерцающие гигантские лужи-водоемы. Паутины проводов и татуированные граффити полустанки. Похожие на железные пасеки подстанции и шеренги столбов…
Вся эта вереница повторялась в обратном порядке, потом вокзал – и по новой.
– Приехали.
Центральный сквер. Обелиск Победы.
– Можете, пожалуйста, меня отвезти домой, на Касперски? – попросил я.
– Я тебе что, таксист? – проворчал бородач и протянул ладонь.
Я пожал ему руку и хотел было вылезать. Но Салман ухватился крепко и не отпускал.
– Эй?
– Знаешь что, Сэм? Я это так вижу: ты зарвался. Оружие мое одолжил – вот где оно? Деньги взял…
– Не брал я никаких денег! И оружие не брал!
– А сам в Выгорайко залег. Ни весточки от тебя, ни сроков исполнения. Ты совсем берега попутал, многоуважаемый?
– Я не…
– И, наконец, ты опорочил имя «Термитов» сегодня.
– Как?
– Как? «Заминировав» ГЭС! Ты думал, мы не узнаем? Ты зачем это сделал? Салману Кэшбековичу теперь разгребай за тобой? А?
– Извините! Извините, пожалуйста!
– «Извините». Так дела не делаются. Делай нормально, как мужчина. За это я тебе сейчас…
Здоровяк схватил меня за большой палец. Раздался хруст. Я взвыл. Боль растеклась от руки по всему телу. Салман открыл дверь и выпихнул меня.
– Это чтобы тебе не казалось, что с тобой шутки шутят! – крикнул он. – До пятницы. Я присматриваю за тобой, если что – из-под земли достану!
Колеса обдали лежащего меня снегом.
* * *
09:00
Дымовое перышко от кончика сигареты щекотало окружающую действительность. Сигаретная перхоть обрушивалась в пепельницу в подлокотнике раскладного рыболовного кресла. Инсталлировавшись в кресло пятой точкой, я посасывал через трубочку чайный гриб и смотрел на солнце, отражающееся в ледяном панцире Волги.
Тусклый желтый карлик выползал над рекой нехотя, будто выходил на нелюбимую работу. Сквозь смог он бил слабыми лучиками по моему лицу, одетому в подобие хоккейной маски Джейсона Вурхиза.
Втянув глоток чайного гриба, я улыбнулся в маску. Как же это славно – взять отпуск у жизни, сидеть на берегу, закутавшись в плед, и наблюдать рассвет. Отшвырнув окурок, я остервенело начал сжимать правой рукой кистевой эспандер. Эспандер разразился инфернальными скрипами.
На колени мне прыгнул мелкий робопес.
– Доброе утро, Сэм Саныч! – донесся тонкий, почти детский голос. – Как рука?
– О! Петр Витальевич! – встрепенулся я. – Все замечательно!
Это был упитанный, да что там упитанный – откровенно жирный молодой человек в массивных очках. Черная резинка едва справлялась с копной рыжих волос до пояса.
Он протянул мне ладонь. Я пожал ее и ощутил металлический холод.
Вообще-то у Груздермана их было две. Две роборуки. Они были совершенны: абсолютно бесшумные, никаких «чк-ж-ж-ж», никакого скрежета и лязгов. И двигались естественно, если не сказать изящно. Настолько, что с ходу я даже не выделил отсутствие верхних конечностей у этого паренька как сколь угодно значимую деталь. Подумал: «Ого, килограмм двести весит!» Потом подумал завистливо: «Вот это грива!» И лишь при рукопожатии осознал, что у Петра Витальевича нет настоящих рук.
С какой планеты прилетели столь совершенные протезы? Наш НИИ делал механические антропоморфные манипуляторы «Длань-404». Но там такие железные клешни, что мастурбировать ими я бы не отважился. Такими только мух отгонять да сворачивать носы пьяницам в барах. А эти… Тончайшие пучки спиц, крохотные шарниры, тысячи шестеренок. Как швейцарские часы, только роборуки.
– Поэзия! – причмокнув, восхитился я. – Не могу не похвалить ваши конечности.
И тут же закусил губу: комплимент был более чем сомнительным.
Однако Груздерману польстило. Раскраснелся, как девственница, увидевшая мужское естество. Жеманно махнул роборукой: ой, да ладно вам! Потряс монументальным седалищем – и от его шерстяных порток отделились, повиснув сзади, пришитые к ним четыре тонких прута. Петр тут же прилунился на поверхность рядом со мной, используя эти прутья как опоры. Ножки согнулись, но вес выдержали.
– Спасибо! – сказал толстяк. – Сам изготовил!
В таланте Груздермана сомневаться не приходилось. Я был шапочно знаком с ним еще во время работы в НИИ. Выдающийся робототехник, вундеркинд, IQ больше двухсот. Непонятно, что он делает тут, в лагере бомжей под мостом.
– Какой интересный у вас, однако, чайный гриб, – похвалил я. – Послевкусие терпковатое.
– Я делаю его на пуэре.
– Вот почему хочется бегать по потолку.
– Да нет у нас потолков-то… Снимайте маску, – предложил Петр Витальевич, – давайте лицо поглядим.
Я кивнул и стянул маску.
– Идеально!
На ощупь лицо было гладким. Исчезла боль от ожога. Не было царапин от веток. И неопрятная щетина куда-то делась – остались лишь идеальные усы.
– Хах! – не сдержал эмоций я. – Будто у барбера побывал.
– Все работает. Даже между бровями волосы убрала маска.
– Но как? Нанороботы?
– Нанороботы в прошлом. Еще два года назад, на кафедре, я смог выпустить пикороботов. А уже здесь изобрел технологию фемтороботов. Вот они в подшивке маски и восстановили все кожные покровы и вообще причепурили вас.
– Невероятно.
– Тю, Сэм Саныч, разве есть что-то невероятное в наше время? Есть лишь недоисследованное и еще не изобретенное.
– Невероятно, что вы тут обитаете.
– Этому тоже есть объяснение.
– Какое же, позвольте полюбопытствовать?
– Это все пилот моего проекта: робот, управляющий государственными органами.
– Робополитик? Слышал. Давно. Что-то ни слуху ни духу о нем. А проект перспективный был.
– Да. Более того, я его реализовал. Только на приемо-сдаточных испытаниях случился конфуз…
Над головой по мосту просвистел маглев. Я поморщился от резкого громкого звука. Груздерман же невозмутимо переждал и продолжил:
– На испытаниях у нас были дебаты между моим роботом и реальными политиками. Искусственный интеллект дал небольшой сбой: выработал квазилиберальную идеологию и красноречиво выдал все прямо в эфире регионального телеканала. Это разошлось с политикой партии. Так много было там неоднозначных вещей. На несколько статей робот наговорил. Но робота не посадишь. Меня тоже не за что вроде – не я же говорил. Но скандал знатный был. По итогу проект свернули. Робота – под пресс. Меня – под мост.
Под метромост, если быть точным. Огромный, на тридцать полос. Висящая в воздухе над Волгой артерия, ведущая в миокард, центр города, откуда в столицы еженощно товарняками текла продукция наших заводов. Здесь свой кров и защиту от дождя нашел палаточный лагерь бомжей. Оказаться без жилья – это нужно было постараться. Большинство граждан получали безусловный базовый доход и выплаты по безработице, которых хватало на коммунальные платежи, аренду, еду, еще и на путешествия и досуг оставалось. Множество факторов должно было совпасть, чтобы лишиться всех пособий от государства, но при этом не сесть в тюрьму. Например, чтобы твое творение прилюдно охаяло власть.
– Давайте-ка еще руку гляну. – Петр взял меня за запястье. – По-моему, отлично. От перелома – ни следа! Тут на коже остался небольшой обмороженный участок, сейчас я доделаю, секунду. Снимите пока обручальное кольцо.
Груздерман щелкнул пальцами. Подлетел мелкий махолёт и скинул в роболадонь белый пластиковый модуль карманного биопринтера, по форме и размеру напоминающий кусок мыла.
Петр Витальевич начал водить модулем по маленькому красному пятну на костяшке моего безымянного пальца. Миллиарды невидимых сопел биопринтера вгрызлись в кожу и начали наполнять ее коллагеновой матрицей, стволовыми клетками и прочим биоматериалом, который тут же и спаивали, попутно программируя ДНК и РНК. Пятно немного жгло и покалывало. Минуты не прошло, как на его месте появилась чистая ровная кожа. Даже многолетний след от обручалки рассосался!
– Фантастика! – Я положил кольцо в карман куртки и спросил: – А чего вы руки себе не распечатаете, раз так ладно получается?
По моим обновленным щекам разошлось тепло от стыда. Но любопытство мучило и брало верх над тактичностью. Ночью, когда я дошел от обелиска до лагеря и ввалился в первый попавшийся шатер – шатер Груздермана, – инженер аналогичной махинацией с биопринтером починил мой сломанный палец. Неужели такой технарь, как Груздерман, не может сообразить себе органические руки?
– Да я бы сделал, – грустно сказал Петр Витальевич. – Да вот биоматериала совсем мало. На мелочь вроде переломов и ссадин хватает еще. А на полноценные конечности нужно литров десять биозаправки. Увы. Да и привык уже вот так, киборгом. Дань традициям. Консерватизм.
Груздерман рассмеялся, и смех его вышел таким же неестественным, как его роботы. По части оных инженер был настоящей кошатницей! Я ночевал в шатре с ним и робопсом, двумя махолётами, роборыбками в трехлитровой банке – они ускоряли ферментацию чайного гриба, и можно было смотреть в реальном времени, как тот растет. Еще был классный робопаук-портсигар, который заползал по одежде на руку, вкладывал в нее сигарету и лазером прикуривал. Похожий робопаук копошился в волосах Груздермана, расчесывал их и стягивал резинкой.
– Петр Витальевич, клянусь, когда-нибудь я добуду вам столько материала, что вы целый город распечатаете!
От души обняв своего спасителя, насколько хватало длины рук, я отправился бродить по лагерю и думать о том, что делать дальше.
* * *
Кибербомжатник. По-другому этот лагерь назвать было сложно.
Теквир тут был повсюду. Черный, шуршащий. Весь лагерь – сплошной мешок для мусора. Это не метафора: мусора тут было как на свалке. Горы его лежали среди ровных рядов полусферических шатров метров пяти-шести в диаметре: старое оборудование, пачки исписанных листов, фантики от протеиновых батончиков и пластиковые стаканчики – провиант и кофе тут были бесплатными, вендинговые автоматы работали сутками напролет, ублажая толпы страждущих. А еще тут повсюду валялись сотни использованных контрацептивов – их тоже выдавали автоматы.
Видимо, в отсутствие денег – а стало быть, и хобби – тут предпочитали писать стихи, есть и сношаться. Муниципалитет честно пытался поддерживать порядок: роботы-уборщики сновали среди мусора, как крысы, но силы их пасовали перед уровнем потребления местных.
Теквир шатров на каркасе из пластиковых прутьев спасал и от жары, и от холода одновременно. Внутри было сносно, даже комфортно. Тепловые пушки, кондиционеры, увлажнители и очистители воздуха, бойлеры, компактные душевые кабинки, бытовая техника – все портативное, многофункциональное, ударопрочное. Батареи питали все это неделями, после чего местные выкидывали их между шатрами, а взамен получали новые.
Спальные места – раскладушки с подогревом, шуршащими одеялами и подушками из мягкого полимера. Теквир раскладушек был антибактериальным, вентилируемым… короче, как мой костюм: протер мокрой тряпочкой – и можно не стирать. Ткань натягивалась мощными пружинами с такой силой, что казалось – лежишь на теплом бетоне.
Все жители тусовались в центре лагеря. Обстановка там была как на Дне города. Стояли десятки вендинговых автоматов – «рука дающая». И сцена, на которой круглосуточно кто-то выступал. Правда, сейчас сцена пустовала. Перед ней на раскладных табуретках восседала скучающая публика и лениво чавкала батончиками под льющуюся из большой колонки аудиокнигу «Клара и солнце» Кадзуо Исигуро.
Аромат кофе и горячего шоколада перебивал все остальные, даже маслянистый тяжелый запах, идущий от разогретых рельсов на мосту.
Я присел на одну из табуреток и прислушался к многоголосию соседской болтовни.
– Вообще-то, мои книги стоят на всех полках! – донесся женский голос.
– То-то и оно: потому что никто их не покупает! – вторил мужской.
– Чехов повесил на стену ружье. Его украл Хемингуэй, – бормотал кто-то. – Повесил еще одно. Его украл Кобейн.
Сюр. То, что они говорили, – сюр!
– Шел медведь по лесу. Видит: машина стоит. Сел в нее…
– …а она – стиральная!
Вой маглева на несколько секунд приглушил все беседы.
– Ресторан бесполезной кухни, слушаю вас.
– Мне, пожалуйста, окрошку, два рамбутана и безалкогольное пиво.
– Что-то еще?
– И вилку.
Одеты местные были в теквир, но как-то… наполовину. Красивый клубный пиджак из замши, кожаная дубленка, но при этом – теквировые треники и подобие моих «Портянок». Или теквировое платье, теквировые колготки, а поверх – меховой полушубок. Судя по всему, остатки былой роскоши постепенно уступали место практичной и бесплатной одежде.
– А я тут за город ходил на сопку. Думал, чабреца насобираю для чая. А там теперь два коттеджных поселка отгрохали, Верхние Регистры и Нижние Регистры. Когда успели! Охранники толстомордые меня взашей оттуда. Прискорбно.
– Ох, уж и воздухом негде подышать.
Девять тридцать. Аудиокнига прервалась новостями:
– К текущему часу появились детали чудовищного убийства возле трамвайного депо. С нами на связи старший сервисный инженер по обслуживанию робоследователей…– Я заместитель начальника управления, вообще-то.– Да? Извините. Видимо, у меня устаревшие данные.– Буквально на десять минут устаревшие: только что пришел срочный приказ списать с баланса МВД и следственных комитетов всех роботов модели «Жеглов-24».– Почему?– Не знаю. Это не подлежит разглашению. Наверное, сбой какой-то.– Ну хорошо. Дорогие слушатели, с нами на связи заместитель начальника следственного управления областного Следственного комитета Терентий Оганезович Селёдкин. Терентий Оганезович, удалось опознать жертву?– Да, тело принадлежит Семену Александровичу Сеткину.– Сеткин, Сеткин… Знакомая фамилия. Это не тот, который убил жену недавно?– Именно он.– Разве его не поместили в психиатрическую больницу имени Выгорайко?– Да. Поймали. Поместили. Я лично вел дело, пока его не передали робоследователям. Действительно, Сеткин до сегодняшнего дня принудительно содержался в психиатрическом изоляторе. Видимо, он смог сбежать.– Что-то часто стали сбегать оттуда. Второй случай за месяц!– Мы проводим оперативно-розыскные мероприятия. Ищем начальницу изолятора, чтобы допросить ее.– Держите общественность в курсе, пожалуйста. Так и что? Известно, кто мог убить Сеткина?– Следствие пришло к выводу, что это был сам Сеткин.– Самоубийство?– Так точно.– Но как? Труп же просто растерзан! Как Сеткин мог нанести десятки ранений, да еще избить самого себя? Железный прут, которым убивали, нашли через сотню метров от места преступления. А кто тогда тащил тело? Очевидец же видел, как кто-то сбежал!– Вы поймите, я за что купил, за то и продаю. Это заключение не наше, а робоследователей: они сегодня успели закрыть дело до того, как началась процедура их отзыва из органов. Я ознакомился с их отчетом. Там нет почвы для альтернативных версий.– А что по камерам?– Записей нет, камеры не работали. Секта шифропанков часто ломает камеры в районе трамвайного парка. Так что только улики. И они однозначно указывают на суицид. На орудии убийства отпечатки и ДНК только Сеткина. На месте преступления следы только Сеткина.– Все равно странно.– Согласен, странно. Но директива правительства запрещает пересматривать дела, которые вел искусственный интеллект. Так что больше мы не занимаемся этим преступлением. Детали я озвучил. Это наша официальная позиция.
По противоположному берегу промчался экипаж полиции с включенными сиренами. В сердце бахнуло, и по телу растекся ядерный гриб. Не в силах усидеть на месте, я взял американо в кофейном автомате и пошел бродить среди толпы.
В лагере жили люди одинокие – в семье еще как-то можно было продержаться на доходе других членов. И довольно интересные. Люмпены-то либо скромно пропивали пособие и не отсвечивали, либо, наоборот, попадали в тюрьмы. Тут же публика была интеллигентной и невезучей.
В общем-то, мне здесь было самое место. Место, но, увы, не время: раз план выгорел, нужно было озаботиться новыми документами, пока не столкнулся с полицией. Стало быть, путь лежал к моему другу Демиду Галкину. Ведь поддельный паспорт Наллу дал Демид. Правда, он же потом Налла и пытал в подвале. А еще точил зуб на Сэма. И вообще был не в себе, как рассказывал Славик. Пожалуй, Демида стоило опасаться. С другой стороны, это их дела – Налла, Сэма, Иванова. Не мой цирк…
Я швырнул опустевший стаканчик на землю и понаблюдал, как им играет ветер.
Главное, чему меня научила Выгорайко, – доверять себе. Инсайт, как говорят фанаты психотерапии. Ко мне Галкин отнесся хорошо. Карточку дал, чтобы я в гостинице мог укрыться… Навестил. Самокрутками угостил. Может, и паспорт сообразит.
Друг все-таки. Брат по растворимому кофе.
Да и где меня еще ждут?
* * *
Я завернул за опору моста, похожую на гигантскую слоновью ногу, и увидел небольшую группу местных. За время, проведенное в Выгорайко и лагере бездомных, я забыл, что существует озабоченное выражение лица. Окружающие лица были блаженно-расслабленные, если не сказать дебиловатые. Какие проблемы могут быть у местного? Выбрать капучино или макиато? Сочетается ли песец с текстурой теквира?
Но у пары пестрых девушек и молодого паренька с ирокезом вид был скорбный и встревоженный, будто кто-то умер. Я проморгался и разглядел серого человека рядом с ними. Среднего роста и средних лет мужчина с бледным лицом, окантованным бородкой с проседью. В серой вязаной шапке, серой куртке и серых штанах, он был непримечателен настолько, что сливался с ландшафтом. Он передал – очевидно, вернул – металлическую идентификационную пластину панку, а одна из девушек послушно протянула серому пальчик для сканирования.
На паромной пристани вдалеке стоял черный «Аурус».
Серый человек словно что-то почуял, потянул ноздрями. Его глаза цвета воды уставились на меня. Особист сделал шаг в мою сторону, разорвав дистанцию между нами до смешного десятка метров.
Рука с грязью под ногтями дотронулась до сердца, цапнула его, как задницу официантки. В панике я развернулся и бросился было наутек, но налетел на здоровенный гитарный усилитель. Он медленно двигался, будто кожистая черепаха: четыре старика в косухах и робот тащили куда-то этот кусок оборудования. Я рефлекторно схватился за низ усилителя и пробурчал:
– Помогу.
– От души, – весело ответил покрытый цветными татуировками старичок с длинной белой косой.
И мы понесли. Я смотрел в шильдик Marshall и про себя читал все молитвы, которые знал. Почти у самой сцены меня кто-то грубо схватил за руку и выдернул из процессии.
– Здорово, братульфан! – На меня повеяло перегаром. – Никак у тебя есть работенка для дяди Паши? Давай-давай, родной, я как раз на мели.
Я посмотрел на хама. Он посмотрел на меня, округлил глаза и воскликнул:
– Ни хера себе ты отрастил! Настоящие? – Мужик ущипнул меня за усы. – Ой! Прошу пардону!
Я глазам не поверил: меня за усы дернул сам Павел Мержинский! Я открыл было рот, но дыхание от страха, переходящего в изумление, сперло, а сердце грохотало так, что о речи не могло быть и речи.
– Слушай, ну ничего себе! Я б такие вибриссы месяца два отращивал, а ты… Когда мы с тобой… Да в прошлую среду виделись!
Я кивнул и обернулся. Серого человека на горизонте не наблюдалось. Я выдохнул.
– Пойдем «Курвуазье» тяпнем, – предложил Мержинский и закинул руку мне на плечо. – А то замерз что-то.
Мы направились в ближайший шатер, подальше от взора шныряющего тут особиста. Внутри шатра оказалась настоящая костюмерная: вешалки и стойки с одеждой, зеркала, манекены и гладильная доска. Пахло медом и шоколадом. На раскладушке сопела молоденькая блондинка в красном нижнем белье. Я засмотрелся на нее и не заметил, как в моей руке оказался пластиковый стаканчик с алкоголем.
– За искусство! – сказал Павел и пригубил из каплевидной бутылки «Курвуазье».
Я так-то не употребляю, бросил. Но не выпить с лучшим российским актером – это каким дураком надо быть! Я робко причмокнул от краешка, и во рту обжигающе разлился и взорвался вкусами апельсина, карамели и специй шикарный коньяк.
Мержинский крякнул и приземлился на пуфик возле туалетного столика. Теквир обивки затрещал под атлетичным телом. Павел включил подсветку на зеркале и уставился на себя красивого: небрежно уложенные густые волосы цвета воронова крыла, изломанные соболиные брови и выразительные темные глаза с магнетическим взглядом.
– С чем пришел, бро? – спросил он.
– Да это… – Я не знал, что и ответить. – С чем я могу прийти…
– А это ж у тебя «мартинсы» бордовые? Может, притаранишь их? А то у меня вон что. – Павел показал на свою теквирную черную обувь, больше похожую на галоши. – Убожество. Не хватает крутых ботинок или берцев для стильного образа.
Он стянул с себя кожаную куртку – такую же, как у Саймона, – и набросил ее на спящую девушку. Сам остался в коричневом свитере грубой вязки и широких джинсах с принтом.
Извлек из тумбочки перчатку для бритья, включил ее и начал водить по массивному подбородку. Пальцы гуляли по идеальным скулам, пухлым губам и под узким носом, а излучаемый из них синий лазер подсвечивал еще и мешки под глазами и ландшафт из морщинок. Интересно, сколько Мержинскому лет? Я рос на его боевиках.
– Ну не томи уже! – пробубнил он из-под руки.
– Не знаю, что и предложить.
Кажется, Павел меня с кем-то путал, потому что раньше я видел его только на телеэкране.
– Ну я же намекаю: бордовые «мартинсы». Хочешь, куртку свою, – он показал на кожанку поверх девицы, – обратно выменяй, я ее уже поносил. Надоела.
– Эм-м-м. Это не моя.
– Да? А я думал, твоя. Ты же поменял ее на тот комбинезон… Соц-спец… Спец-соц… Короче, «СССР» который. Да точно твоя!
А что, если это и вправду куртка Саймона? И он тут был до меня, общался с Павлом? По крайней мере, в последнюю встречу клон был как раз в комбинезоне «Спецсоцстройрема». И пусть это не объясняло, как человек может парить за окном, да еще разговаривать сквозь глухое стекло, появилась хоть какая-то ниточка, которая связывала тот странный эпизод с реальностью.
Я осушил стакан. Стало жарко, и я стянул с головы капюшон спортивного костюма.
– Вау! – воскликнул Мержинский. – У тебя и на голове шевелюра отросла!
– Это настоящие, – сказал я, пока актер не надумал таскать меня за волосы.
– Ну ты Рапунцель, конечно. Но лысым лучше было. Брутальнее.
– Учту.
Актер стянул бритву с руки и повернулся ко мне.
– Слушай, а может, ты денег мне дашь? – спросил он почти шепотом.
– Откуда у меня… – развел руками я.
– Ты какой-то недушевный. Давай-ка плеснем еще.
Павел встал, взял со столика коньяк и наполнил мой стаканчик.
– За русскую фантастику! – Он поддел мою руку, и содержимое исчезло во мне.
Комната поплыла перед глазами. Сам же Мержинский присосался к горлышку и в пару глотков осушил бутылку.
Вернувшись за столик, актер достал из ящика протеиновый батончик и нож.
– Я же с прошлого раза все деньги потратил. – Язык его заплетался. – Твой, как ты выразился, босяцкий подгон был очень кстати. Но теперь я снова гол! Я нищ! – Павел театрально схватился за голову и покачал ею. – Все просадил. Просади-и-ил! И мне бы не помешала новая подпитка, дружище.
Тент на входе зашуршал. Я обернулся и застыл. Ребра загудели, как высоковольтные линии. Но это был не серый человек, а всего лишь робот-уборщик, похожий на краба. Причапал прибраться в шатре.
Мержинский схватил пустую бутылку и швырнул в уборщика. Вдребезги. Я аж подскочил на месте.
Соседка на раскладушке заворочалась – ее разбудил звук разбившегося о металл стекла.
– Извини, брат, – поднял руки актер. – Совсем нервы ни к черту. Консервные банки эти… Карьеру сломали – теперь и в дом лезут. В дом лезут!
Нахмурившись, он распечатал батончик, положил на столешницу и сосредоточенно начал нарезать его ножом. Робокраб невозмутимо убирался, затаскивая в себя клешнями осколки.
Девушка села на раскладушке, свесила босые ножки и укуталась в кожанку.
– Паш, надо бы продлить, – тихо сказала она.
– Нет денег, Диан, – нервно пробормотал Мержинский. – Сейчас что-нибудь придумаем. Вон Сеткин пришел. Сеткин богатый.
– Здравствуйте, – буркнула Диана.
Я мелко кивнул.
– Голова болит, – добавила девушка, сонно поморщившись. – Паша сивухой своей…
– Сивухой?! – закричал актер. – Это икс-о! Имей уважение!
Вообще, если алкоголь, который ты пьешь, старше девушек, с которыми спишь, то ты успешный человек. Пошлая аппроксимация, но имеет место. Неподалеку кинотеатр, так там афиш семь с фамилией Мержинского среди главных ролей. Но почему по сравнению с собственными фото на тех афишах Павел передо мною выглядел, будто утонул прошлым летом? Что звезда его уровня вообще тут делает? И почему он клянчит деньги у нищего физика, если, переключая каналы на телевизоре, ты по факту переключаешь крупные планы Павла? Это называется «роботы загубили карьеру»?
Спрашивать об этом я, конечно, не стал.
– Я жду оплату, Паш, – строго сказала девушка.
– Сейчас мы с Сеткиным сообразим. Это вас роботы не заменят, Диан, а мне надо покорячиться за кусок хлеба. Что молчишь, Сеткин?
– Д-да.
– Диана, Сеткин у нас – пророк! Провидец! Почти что Нострадамус.
– Угу, – недоверчиво протянула девушка.
– Серьезно! Он все результаты матчей знает. Приносит мне букмекерские купоны – все пари выигрышные! Вот только Сеткин в черном списке у контор. Поэтому выигрыш по ставкам забираю я. Мне – половина, Саймону – половина. Там все очень круто по деньгам. Давай мы сейчас с ним прогуляемся до ближайшей конторы, ограбим буков – и я тебе еще и на чай оставлю?
Так вот о каком «босяцком подгоне» говорил Мержинский.
– У меня сейчас нет купонов, – сказал я.
– Да ладно тебе, Сеткин! Выручай! – Павел всплеснул руками. – Хоть результат какой назови: я свои рублекоины поставлю, у меня осталось чуть-чуть. А я тебе что хочешь! Любой костюм вон. У меня брендовых тут много, подберу тебе. Хочешь, с Дианой уединись, я прогуляюсь. Ну дай хоть что-то!
От элитного коньяка на голодный желудок начало сильно мутить.
Нужно было покидать это место и идти к Демиду. А если там будет полиция? Или особисты? Пусть система считает меня мертвым и камер можно не бояться, но что, если меня просто узнают на улице? Убить жену – легкий способ стать популярным.
Решение пришло само.
– Павел, а вы можете загримировать, например?
– Конечно! У меня лучшие средства тут. Мать родная не узнает!
– Хорошо, тогда именно так и загримируйте. И грузите все деньги на «Спартак», он сегодня выиграет.
– Но он завтра играет.
– Ну вот завтра и ставьте.
* * *
11:00
Я шел долго. Криптокошелек мне заблокировали – мертвым деньги не нужны. А без них мне даже транспортом не воспользоваться было. Ноги гудели, желудок ворочал протеиновую массу, а мне просто хотелось курить. Я постоянно чесал переносицу под массивными черными очками с толстыми стеклами без диоптрий. После выпитого немного шатало, зато мозг очистился и на душе стало не так паршиво.
Кроме того, я сбежал из Выгорайко, поспал и поел – уже маленькая победа. А маленькие победы кристаллизуют личность и дают надежду – лучший бензин для двигателя приключений.
Не помню, когда я последний раз так долго бродил по городу. Наверное, еще в университете, в конфетно-букетный период. Тогда каждый лишний бокал, что Жанна выпивала в баре, превращался в мою долгую прогулку домой, потому что на автобус не оставалось.
Город менялся. На каждом углу появились таксофоны: с сотовой связью и Интернетом стало совсем плохо из-за глушилок.
Мимо прошла девятиэтажка.
Я остановился, и меня чуть не сбил робот-доставщик.
Нельзя же поймать белочку с двух стопок… Я проморгался, похлопал по щекам, потряс головой. Реально все дома на улице передвигались! Это муниципалитет взялся расширять городские улицы. Жилые дома выкорчевывали – робокроты подкапывали фундамент, – а потом исполинские краны поднимали строения целиком и водружали их на шагоходные платформы, которые относили дом на новое место.
Повсюду валялись вывороченные из земли коммуникации. Били гейзеры горячей воды, воняло фекалиями из вскрытой канализации, сыпали искрами оборванные провода. Служебные роботы сваривали трубы, тянули кабели, прокладывали каналы. Робокроты закапывали все это. Во дворах притопывали и прихлопывали выгнанные из своих квартир жители. Они грелись у костров и угощались из полевых кухонь.
На освободившиеся пространства расширенных улиц краны высаживали высоченные деревья, похожие на тополя. Специальный сорт с густыми вечнозелеными кронами. С наступлением зимы листва на обычных деревьях опала, и это грозило вылиться в экологическую катастрофу – смог густел с каждым построенным заводом, а в этом году жители от него просто задыхались. Поэтому все улицы решили очертить зелеными коридорами. Экология, которую мы заслужили.
На улице потеплело до плюсовой температуры. Лед таял, периодически моросил дождик. Но стылый ветер пронизывал и спортивный костюм, и таксиситидрайвмастерку, и позаимствованное у Мержинского пальто из коричневого твида.
С гримом актер справился профессионально. Я в очередной раз достал мобильник и включил фронтальную камеру. С экрана на меня смотрел старик с траншеями глубоких морщин на лице, накладной бородой и пепельными патлами, выбивающимися из-под бежевой шерстяной восьмиклинки. Брови и усы Паша подкрасил в белый, а еще не пожалел линз, и я стал кареглазым. На кадык налепил едва заметный вибропластырь, сделавший мой голос низким и надтреснутым, как у Фила Ансельмо. Из реквизита мне достались также очки и дешевые наручные часы.
В лагере я успел заглянуть к Груздерману. Он подарил мне затертый кожаный рюкзак, который я забил батончиками, добавив пару бутылок воды и единственное мое имущество, вынесенное за пазухой из психушки, – дневник Сэма.
Еще Петр Витальевич поведал мне историю Мержинского. Оказывается, что на экранах последние пару лет я видел не Павла, а «Гамлета-239». Это программное обеспечение, в реальном времени отрисовывающее нейроаватар актеров поверх кадра. Павел разругался со своим продюсерским агентством, и звезду просто выкинули на улицу, оставив себе эксклюзивные права на внешность и голос. Их отдали лицедею на искусственном интеллекте, который стал Мержинским на экране, в то время как настоящий Мержинский быстро промотал щедрые отступные и переехал в лагерь бездомных. Пособий у актера не было, потому что формально ему еще капал небольшой гонорар с каждого показа его сгенерированного образа. Но рублекоины оседали в карманах продюсеров. А безусловного базового дохода Павел был лишен за то, что украл весь реквизит из родной съемочной студии.
Пока я разглядывал свое новое лицо, смартфон завибрировал. Я чуть не выронил его от неожиданности – последние годы мне звонил только будильник да изредка корпоративные мессенджеры пиликали.
Это было сообщение от Алисы в социальной сети.
Хорошо, пап. Я приду. Давай в семь?
Нажав на всплывашку, я открыл чат, но меня сразу выкинуло из сессии, а зайти обратно я не смог – пароль кто-то поменял. И тут же связь пропала. Я стиснул зубы. Кто-то из клонов только что позвал мою дочь на встречу. Зачем?
Хороших вариантов не было.
* * *
Ветер стал нестерпимым и буквально сбивал с ног. Чтобы спрятаться от него, я спустился в лабиринт подземных переходов, затем – в подподземные переходы, затем – в подподподземные. Прошел все эти катакомбы, оплетенные проводами, и выбрался наверх уже у самого ЖК «Эдем».
Быстро обсужу с Галкиным поддельные документы – и к родителям, искать Алису и спасать ее от возможной беды.
Огурчик Рик тебе в сапог, за что мне все это?
Закрытая территория комплекса оказалась не такой и закрытой. Шлагбаум заменили массивными воротами для машин и калиткой с доступом по отпечатку пальца. Я прошел в ворота вслед за мусоровозом. На подъездной доске объявлений ручкой был написан код от домофона: в новостройках ремонтники, которым хозяева обычно давали только ключ от квартиры, оставляли для коллег шпаргалки.
Лифт вознес меня на шестнадцатый этаж, аж уши заложило.
Массивная дверь-купе приветливо отъехала при моем приближении, я шагнул в коридор – и перестал дышать: я вновь стоял на берегу Корутинки среди обнаженных деревьев и ледяных глыб. На мгновение показалось, что я сильно зажмурился, а потом открыл веки – и вынырнул из сна, по сравнению с которым действительность была кошмаром. Но проекционное полотно, покрывавшее стены и двери, сменило картинку – и меня окружили пальмы на берегу океана. Донесся приглушенный регги и крики чаек.
Я не мог дослать сигнал ни в один мускул, только сердце стучало. Из оцепенения меня вывел резкий пшик сработавшего освежителя воздуха. Вздрогнув, я всей грудью вдохнул химический запах бриза и направился к шестнадцатой по счету квартире. Но в нерешительности остановился в паре метров от ее двери: а что я скажу Демиду?
Тут раздался страшный грохот.
Образовав дыру в тропической пасторали, дверь распахнулась – и из квартиры Галкиных вылетел человек. Не выбежал, не выпрыгнул, не выскользнул – именно вылетел, приземлившись на бок и спружинив в противоположную стену. Следом вышел Маркс Иванович в белой майке: чк-ж-ж-ж, чк-ж-ж-ж.
Вышвырнутый товарищ в панике вскочил, побежал без оглядки, но налетел на меня, потерял равновесие и повис на моей шее, вцепившись в воротник пальто.
– Убирайся, зерлинг околоточный! – орал Маркс, яростно накручивая седой ус и морщась от усилия, чтобы сделать очередной шаг. Чк-ж-ж-ж. – Полицай! Шуцман!
Неожиданно дополнивший мой образ аксессуар резво и безрезультатно сучил ножками по скользкой коридорной плитке в попытке найти точку опоры. От его прыти меня развернуло на сто восемьдесят. Вот-вот опрокинет, шальной! Пришлось подставить мужику плечо, за которое он ухватился, как за спасательный круг.
– Мой мальчик ничего никому не должен! – гремел Иванович. – У него и так черная полоса! Работу потерял, избили зверски, невеста бросила! А ведь он уже все долги раздал! А эти ходят и ходят, выискивают и выискивают! Побойтесь Бога!
Кажется, Демида нет дома.
Мужик наконец вернул себе равновесие. Из-под его вязаной шапки струился пот, а глаза цвета воды выпучились до физиологических пределов.
Настал черед и моим глазам пучиться, а уж пот и вовсе брызнул, как из цветка в петличке клоуна: передо мною стоял серый человек из-под моста! Собственной персоной!
Он отпустил меня и потряс руку.
– Спасибо, – сдавленным голосом сказал особист. Посмотрел за мою спину и уже Марксу бросил: – Вы не имеете права! За сокрытие Демида Марксовича – срок! Я доложу в центр.
– За щеку себе доложи, коллаборационист, – пробурчал Галкин-старший. – Коллекторам место в коллекторе!
Чк-ж-ж-ж. Чк-ж-ж-ж.
– Да я не… – начал серый.
Грохнула дверь за моей спиной.
– …коллектор, – грустно закончил особист. – Я из ГосПАПИКоконтроля.
В сердцах он рванул на себе шапку, обнажив бархат коротких седых волос.
Моя челюсть отвисла, сердце ужалило ребра, а желудок сжался до размеров атома гелия.
«Игорь Евгеньевич?!» – чуть было не вырвалось у меня. И как я сразу не признал Геккатова, еще когда увидел под мостом?! Без очков он был не так уж узнаваем. Одно слово – особист! Вот газетой бы ему лицо закрыть – и я мгновенно бы узнал! Да и он… его же… пристрелили ночью на моих глазах! И вообще…
Я сглотнул и вытер лоб перчаткой.
– С вами все в порядке? – встревоженно спросил Геккатов.
– Да… Да-д-д-а-а. Давление! – пробасил я своим новым голосом.
– А мы с вами раньше не встречались? – нахмурился особист. – Где-то я вас уже видел.
– Не-е-ет. Что вы. Я это… как его…
Мне нужно было уходить.
– Вы сосед?
– Сосе-е-ед? Да-а-а. – Я растягивал слова, как дурачок.
– Вы, должно быть, знаете Демида Галкина из двести пятьдесят шестой?
– Из тысяча двести пятьдесят шестой, – машинально поправил я. – Нет, первый раз слышу.
Я аккуратно и медленно, стараясь не смотреть Геккатову в глаза, направился к коридорной двери.
– Что-то вы недоговариваете, – задумчиво бросил особист мне в спину.
Стараясь не останавливаться и, наоборот, не рвануть наутек, я, не оборачиваясь, сказал:
– Извините, я очень спешу. Мне… мне надо на «Спартак» поставить.
– Но он завтра играет.
– Ну я пока дойду. До свидания.
За спиной раздались быстрые шаги.
– Да что вы, отец, давайте я вас довезу, – вкрадчиво предложил Игорь Евгеньевич. Его рука скользнула мне под локоть.
Ах да, я же дедушка. Я и забыл. Наверное, стоило шамкать, кряхтеть и пердеть, чтобы поддерживать маскировку? А сейчас я спалился?
Собрав все силы, которые у меня были, я повернул голову и посмотрел на держащего под руку – но не удерживающего, просто идущего рядом – Геккатова. Кажется, он не раскрыл меня. Взгляд у него был теплый и участливый.
– А вы тут живете? – спросил он. – В какой квартире?
– Я… не помню.
– А зовут вас как?
– Тоже не помню.
– Паспорт есть с собой? – Голос особиста стал растерянным. – Гаджеты, мобильный?
– Может, и есть, да при себе нет. И вообще – не помню!
– Ай-яй-яй. Диагноз ваш мне известен. Ничего-ничего: вы не переживайте. Я помогу.
Геккатов остановил нас и отпустил мой локоть. Оттянул манжету, потряс рукой – и из недр куртки по запястью сползли массивные наручные часы. Особист покрутил пимпочку на них – циферблат подернулся яркой голограммой, скрыв механические стрелки. Еще пара вращений – свечение усилилось, и сотрудник поднес циферблат к моему лицу.
– Хм-м-м, – нахмурился Игорь Евгеньевич. – По внешности система не определяет вашу личность. – Произнесите, пожалуйста, что-нибудь в часики.
– Что-нибудь, – сказал я.
Особист опять взял меня за локоть.
– И по голосу не определяет… Ладошку, дедуль, будьте так любезны!
Я послушно стянул перчатку и подставил ладонь. Геккатов посветил на нее циферблатом и нахмурился еще сильнее. Хватка на моей руке усилилась.
– По отпечаткам пишет статус: «Информация в процессе удаления из системы в связи с гибелью объекта».
– Но я, как видно, жив пока, – ухмыльнулся я, отдернул ладонь и рывком вывернулся из хватки. – Вы меня, молодой человек, извините, но, если меня не арестовывают, я бы пошел.
И я пошел.
Коридорная дверь отъехала, и за ней я увидел трех мужчин. Обычные мужики, я бы принял их за соседей в иной ситуации. Но уж больно пристально они смотрели на приближающегося меня, уж больно ровно стояли.
– Ну как я могу оставить вас, дедуль, – сказал Геккатов. – Мне совесть не позволит. Мы доставим вас в отделение, там все выясним. Позвоним родственникам.
– Не стоит, спасибо, – пробормотал я. – Нет у меня родственников.
Попробовал было выйти из коридора, но троица перекрыла проход. Геккатов вновь взял меня под локоть.
– Есть такая профессия, отец, – сказал он, – людям память возвращать.
Коридорная картинка сменилась на каменистые стены горного ущелья.
Назад: Часть 3
Дальше: Глава 9. Подземелья и драконы
