Соприкосновение

Занятно порой порассуждать о великих фигурах, выступивших на сцене мировой истории и фактически сыгравших свои роли в одном и том же ее акте, но при этом никогда не встречавшихся лицом к лицу и даже понятия не имевших о существовании друг друга. Например, Великий Могол Бабур завоевывал Индию в то же самое время, когда Эрнандо Кортес покорял Мексику, однако они, скорее всего, ничего не слышали друг о друге. Или вот вам более яркий пример. Что мог император Октавиан Август знать о плотницкой мастерской, где работал мальчик с мечтательными глазами, которому суждено было изменить весь облик планеты? Однако вполне могло быть, что иногда великие силы современности сближались, соприкасались и снова расходились, но при этом ни одна из них не подозревала об истинном значении другой. Так произошло и в случае, о котором пойдет рассказ.

Это произошло вечером в порту Тира примерно за одиннадцать столетий до пришествия Христа. В то время город насчитывал примерно двести пятьдесят тысяч жителей, большинство из которых обитали в материковой его части, где на несколько миль вдоль берега тянулись дома богатых купцов. Но на некотором отдалении от берега лежал большой остров, от которого город и получил свое название, – он вмещал в свои узкие границы наиболее известные храмы и общественные здания. Главным был храм Мельмот, его длинные колоннады тянулись вдоль той части острова, с которой открывался вид на Сидонский порт, названный так потому, что лежавший всего в двадцати милях древний город Сидон поддерживал постоянный транспортный поток со своим растущим ответвлением.

Гостиницы тогда еще не вошли в моду, и путники победнее находили приют в домах гостеприимных горожан, а знатные часто размещались в храмовых пристройках, где их желания исполняли слуги жрецов. В тот вечер внимание многочисленных финикийских зевак привлекли два примечательных человека, стоявшие в портике храма Мельмот. Наружность одного из них говорила о его высоком происхождении. Резкие черты лица выдавали в нем человека, который прожил полную приключений жизнь, и свидетельствовали обо всех благородных качествах – от упорной решимости до безрассудной храбрости. Его широкий лоб и проницательный взгляд указывали на то, что он был не только доблестным, но и мудрым человеком. Одет он был по обычаю тогдашней греческой знати в белую полотняную тунику, подпоясанную поясом с золотыми шипами, на котором висел короткий меч, и пурпурную накидку. Обнаженные ниже колен ноги были обуты в сандалии из красной кожи. На каштановых кудрях красовалась белая шапочка, сдвинутая на затылок, поскольку дневная жара уже спала и близилась долгожданная вечерняя прохлада.

Его спутник был небольшого роста, широкий в кости, с мощной шеей и смуглой кожей. Одет он был в наряд из темной ткани, придававший ему мрачный вид, который оживляла лишь алая шерстяная шапочка. По отношению к своему товарищу он держался почтительно, однако между ними чувствовались доверие и откровенность, свойственные людям, которые вместе пережили опасность и имеют общие интересы.

– Наберитесь терпения, государь, – говорил он, – дайте мне два дня, самое большее три, и мы покажем себя на смотре не хуже других. Но, право же, они бы посмеялись над нами, если бы видели, как мы доползли до Тенедоса, потеряв десять весел и в клочья изорвав парус.

Его спутник нахмурился и гневно топнул ногой.

– Мы бы уже были там, если бы не проклятая буря. Эол сыграл с нами злую шутку, наслав на нас гром среди ясного неба.

– Что ж, государь, две критских галеры затонули, и Трофим, кормчий, клянется, что пострадали два судна из Аргоса. Молю Зевса, чтобы это не была галера Менелая. На общий сбор мы прибудем вовремя.

– Хорошо, что Троя находится в добрых десяти милях от моря, ведь если бы они выслали навстречу флот, нам бы не поздоровилось. Нам ничего не оставалось, как зайти сюда, чтобы привести судно в порядок, однако я не успокоюсь, пока снова не увижу, как вода пенится у нас под веслами. Ступай же, Селевкас, и заставь их поторопиться.

Флотоводец поклонился и ушел, а его господин остался стоять, впившись глазами в огромную полуразобранную галеру, на которой суетились такелажники и плотники. Чуть дальше на рейде стояли одиннадцать галер поменьше и ждали, пока отремонтируют флагманский корабль. Лучи солнца отражались от сотен бронзовых шлемов и лат, говоря о том, что корабли эти военные. Кроме них порт был заполнен торговыми суднами, принимавшими грузы или выгружавшими их на причалы.

У самых ног греческого вождя были пришвартованы три огромные баржи, и рабочие деревянными лопатами перекидывали из них доставленных из Дора моллюсков, которых отвезут на знаменитые тирские красильни, где расписывают ткани для самых изысканных нарядов. Рядом стоял корабль с оловом из Британии, и ящики с этим ценным металлом, необходимым для изготовления бронзы, из рук в руки передавались к ожидавшим их повозкам. Грек улыбнулся, глядя на грубого оловянщика из Корнуолла, в изумлении застывшего при виде длинных колоннад храма Мельмот и высокого фронтона святилища Астарты, расположенного прямо за ним. Пока он стоял и смотрел, подошли его товарищи. Они подхватили его под руки и утащили в распивочную, назначение которой было куда более доступно его пониманию. Грек, продолжая улыбаться, направился было к храму, но тут к нему обратился один из гладковыбритых жрецов Ваала.

– Ходят слухи, господин, – сказал он, – что вы отправляетесь в очень долгое и опасное путешествие. Это стало известно из разговоров ваших воинов, и уже ни для кого не секрет.

– Это правда, – согласился грек, – перед нами стоит нелегкая задача. Но было бы еще тяжелее остаться дома, зная, что честь аргивян попрана этим азиатским псом.

– Слышал я, что вся Греция приняла горячее участие в этом споре.

– Да, нет правителя от Фессалии до Малеи, кто бы не поднял свое войско, и в бухте Авлиды скопилось двенадцать сотен галер.

– Это огромная сила, – согласился жрец, – но есть ли среди вас провидцы и прорицатели, которые сказали бы, чем кончится дело?

– Был у нас такой, его звали Калхас. Он сказал, что мы будем сражаться девять лет и лишь на десятый год одержим победу.

– Не очень-то утешительно, – заметил жрец. – Однако так ли велика цель, чтобы за нее отдать десять лет жизни?

– Я отдал бы, – ответил грек, – не десять лет, а всю жизнь, если бы мог обратить гордый Илион в пепел и вернуть Елену в ее дворец на холме Аргоса.

– Я молю Ваала, чьим жрецом являюсь, чтобы он даровал вам удачу, – произнес финикиец. – Слышал я, что троянцы отважные воины, а Гектор, сын Приама, могущественный вождь.

Грек гордо улыбнулся.

– По-другому и быть не может, – ответил он, – раз они могут противостоять длинноволосым аргивянам с такими военачальниками, как Агамемнон, сын Атрея, из золотых Микен или Ахилл, сын Пелея, с его мирмидонянами. Но все в руках судьбы. А тем временем, друг мой, я хотел бы узнать, кто эти странные люди, что идут по улице? У их предводителя такой вид, будто он создан для великих дел.

Высокий мужчина в длинном белом одеянии с перехваченными золотой лентой развевающимися каштановыми волосами шел по улице упругой походкой человека, привыкшего к активной жизни на свежем воздухе. У него было румяное благородное лицо с короткой острой бородкой на сильном квадратном подбородке. В его ясных голубых глазах, смотревших на вечернее небо и суету в порту у его ног, было что-то возвышенно-поэтическое, в то время как шедший рядом юноша с арфой в руках наводил на мысли о прелестях музыки. Однако с другой стороны от него вышагивал оруженосец с медным щитом и тяжелым копьем, чтобы враги не могли застать его господина врасплох. За ними следовала шумная толпа до зубов вооруженных темноволосых, с ястребиными лицами воинов, бросавших алчные взгляды на в изобилии лежавшие вокруг богатства. Они были смуглыми, как арабы, но одеты и вооружены гораздо лучше, чем дикие дети пустыни.

– Это всего лишь варвары, – ответил жрец. – Он – мелкий царек, правит где-то в горах напротив Филистии и появляется здесь, поскольку хочет отстроить город Иевус и сделать его своей столицей. Только здесь он может найти древесину, камень и мастеров, в которых так нуждается. Юноша с арфой – его сын. Однако прошу вас, господин, если хотите узнать, что ждет вас в Трое, пройдемте со мной в наружный придел храма. Там вы увидите известную прорицательницу Алагу, которая также является жрицей Астарты. Возможно, ей удастся сделать для вас то же, что она сделала для многих других, и вы отправитесь из Тира в лучшем расположении духа.

Жители Греции, которые всеми способами пытались заглянуть в будущее с помощью оракулов, предзнаменований и авгуров, всегда охотно принимали подобные приглашения. Поэтому грек последовал за жрецом во внутреннее святилище, где за каменным столом со стоявшим на нем предметом, похожим на поднос с песком, восседала знаменитая пифия – высокая белокурая женщина средних лет. В руке она держала стило из халцедона, которым выводила на ровной поверхности причудливые узоры, опершись другой рукой на подбородок и опустив глаза. Когда жрец с греком подошли к ней, она не взглянула на них, но стило в ее руке задвигалось быстрее, так что линии стали появляться одна за другой. Затем, все так же не поднимая глаз, она заговорила слегка нараспев странным высоким голосом, похожим на шелест ветра в листве.

– Кто это явился к Алаге Тирской, служительнице великой Астарты? Вот, вижу остров к западу отсюда, и старика-отца, и великого вождя, и его жену, и сына, который ждет его сейчас дома, ибо слишком мал для войн. Правда ли это?

– Да, жрица, истинная правда, – ответил грек.

– Много знатных людей побывало здесь до тебя, но не было среди них более славного, ибо и через три тысячи лет люди по-прежнему будут говорить о твоей храбрости и мудрости. Они будут помнить и о верной жене, которая осталась дома, запомнят имя старика и имя мальчика, твоего сына… Обо всем этом они будут помнить, даже когда не останется камней благородного Сидона и царственного Тира.

– Нет, не говори так, Алага! – воскликнул жрец.

– Я говорю не то, что хочу сказать, а то, что вижу. Десять лет ты будешь сражаться и победишь, и победа принесет другим отдых, а тебе – лишь новые беды. Ах! – Прорицательница вдруг вздрогнула от неожиданности, и ее рука стала еще быстрее чертить на песке.

– Что встревожило тебя, Алага? – спросил жрец.

Женщина подняла глаза. Их взгляд, безумный и вопрошающий, не был направлен ни на жреца, ни на аристократа, а скользнул мимо них к дальней двери храма. Грек обернулся и увидел, что в храм вошли еще двое. Это были румяный варвар, которого он заметил на улице, и юноша с арфой.

– Чудо из чудес! – воскликнула жрица. – Два таких человека явились в мои покои в один и тот же день! Я сказала, что ты был величайшим из всех, кто когда-либо входил сюда, однако смотри: здесь уже есть тот, кто еще более велик. Ибо он и его сын, юноша, которого я вижу перед собой, также останутся в памяти людской, когда земли за Геркулесовыми столпами займут место Финикии и Греции. Приветствую тебя, чужестранец! Приступай к трудам своим, ибо они ожидают тебя и их величие не описать словами. – Поднявшись со своего места, прорицательница уронила стило и быстро вышла из зала.

– Вот и все, – сказал жрец. – Никогда не слышал, чтобы она произносила такие слова.

Грек с интересом посмотрел на варвара.

– Ты говоришь по-гречески? – спросил он.

– Не очень хорошо, – ответил тот. – Но понимаю, потому что провел целый год в Циклаге, в земле филистимлян.

– Похоже, – продолжал грек, – боги избрали нас обоих для великих свершений.

– Чужеземец, – отозвался варвар. – Бог всего один.

– Ты в этом уверен? Что ж, поспорим об этом в другой раз. А теперь назови свое имя, откуда ты родом и что собираешься делать, на случай если мы еще услышим друг о друге. Что касается меня, то я – Одиссей, также известный как Улисс, царь Итаки. Мой отец – досточтимый Лаэрт, а мой сын – юный Телемах. Что же до моих планов, то я намереваюсь взять Трою.

– А дело моей жизни, – ответил варвар, – строительство Иевуса, который теперь мы называем Иерусалимом. Наши пути различны, но, возможно, ты когда-нибудь вспомнишь, что повстречал Давида, второго царя иудеев, и его сына Соломона, который, вероятно, займет после него престол Израиля.

Тут он повернулся и вышел в темноту улицы, где его ожидали копейщики, а грек спустился к своей галере, чтобы посмотреть, что еще предстоит сделать, прежде чем можно будет отправиться в путь.