Глава 8. Осада

Холодный дождь шел без перерыва. Грязь, вода сверху и снизу, пронизывающие ветра со стороны моря и из степи, невозможность приготовить горячую пищу, высушить одежду и просто обогреться заставляли русские войска терпеть лишения. Появилось множество больных. По рапортам главного квартирмейстерства Первой Днепровской армии, санитарные потери в октябре и в ноябре месяце составляли от тридцати до пятидесяти человек ежесуточно! Войска были одеты в летние легкие мундиры, а ведь впереди была зима.

– Александр Павлович, бери все шесть наших повозок да всех лошадей и выдвигайся в место старой дислокации батальона, – ставил задачу своему интенданту Егоров. – Вот тебе деньги на все предстоящие там расходы. Четыре сотни рублей у нас в артельных кассах было, да столько же еще собрали офицеры, выделив средства из своих личных сбережений. Проедешь по всем ближайшим к Николаевской казачьим станицам и хуторам, переговоришь там с местными. Доберешься до армейского тылового интендантства в Елизаветграде и поднимешь все свои старые знакомства. Не жалей средств на подарки. Главное, Александр Павлович, добудь нам теплые вещи и провиант долгого хранения. Совсем уже скоро здесь сильно подморозит, и, если мы сами не позаботимся о своих людях, у нас будет то же самое, что и в пехотных полках, где солдаты чахнут и мрут десятками. Бери с собой половину Пятой учебной роты, и вы хоть на себе свои повозки из грязи выносите, но только пробейтесь по бездорожью за Буг.

– Понял, Алексей Петрович, – кивнул Рогозин. – Что, так и не ожидается у нас в ближайшее время штурм? Вон ведь которую неделю осадные орудия крепостную стену рушат, да и сам город бомбами разносят. Может, все же объявит генерал-фельдмаршал приступ? А то мы сейчас уйдем от Очакова, а у вас даже и лекарских повозок здесь не останется.

– Нет, уверен, что не объявит, – покачал головой Егоров. – Захотел бы его светлость, так давно бы такой приказ отдал. Князь все еще надеется, что турки, подавленные мощным артиллерийским огнем, и сами у него пощады запросят. Намедни, вон, опять предлагал османскому коменданту почетную сдачу с выходом из крепости гарнизона при своем личном оружии и при знаменах.

– И что турки на это ответили? – пытливо вглядываясь в глаза командиру, спросил капитан.

– Да ничего, – покачал тот головой. – Никакого ответа на предложение нашего командующего от них вообще не последовало. Гассан-паша искусно тянет время. Он прекрасно понимает, какие лишения мы испытываем сейчас, стоя в осенней степи, и надеется на то, что совсем скоро, ранней зимой, дабы не погибнуть под этими стенами, наша армия и сама откатится назад на свои квартиры. Вернее, откатится то, что к тому времени от нее останется. А вот он тогда станет прославленным полководцем, отстоявшим твердыню султана от русских. И с каждым прошедшим днем этой долгой осады его уверенность все более и более крепнет.

– Тишка, Федот, вы где? – крикнул Филлимон, шлепая по грязи насыпного вала.

– Да здесь мы, здесь, – хрипло отозвался Мухин. – Сюда давай шлепай, у нас тут посуше, чем везде.

Вслед за егерем в небольшое укрытие из натянутой между корзин с землей парусины влезло еще трое.

– Да тише вы тут, увальни! Сейчас все порушите, сами же потом под дождем будете мокнуть! – проворчал Федот.

– Не-е, мы тихонько, – успокоил его усатый солдат, оглядываясь по сторонам. – А ловко же вы это, братцы, придумали. И подступы с вала отсель хорошо видно, и сверху за шиворот не льет. И где только парусину нашли, вся же ведь для постройки укрытий в лагере пошла?

– Где нашли, там ее уже нет, – хмыкнул Тихон. – Вы особо-то не болтайте, а то и этого не будет, сразу ведь все отберут.

– Да что я, дурной, что ли? – успокоил егерей Филлимон. – Уж лучше бы снег, что ли, сверху шел, чем вот такой затяжной дождина, который целыми неделями льет. Мочи уже нет на одном месте сидеть да терпеть. Давно все до самых портков и на всех мокрое. Дрожь не унять, вся кожа синяя и, как у гуся, в пупырышках. Ладно, давайте, братцы, в лагерь уже идите. Там для всех, кто сменился с караула, в колесной кухне у дяди Вани горячее варево оставлено. В котел повара нонче даже конины положили. В брюхо кашу закидаете, с того и согреетесь маненько. Как же нам эти кухни-то здорово здесь пригождаются! Вона, все остальные даже и на костре ничего сварить не могут, одни лишь только плесневелые сухари который уже день едят, с дровами-то совсем у всех сейчас дело худо.

«Бам! Бам! Бам!» – забили после небольшой паузы осадные орудия.

– Во-о, канониры сменились уже, и опять давай стену рушить. Ладно, прощевайте, братцы, – кивнул товарищам Тишка, и пара, выбравшись из-под укрытия, пошлепала в сторону батальонного лагеря.

Со стороны Лимана раздался отдаленный грохот, и вдали в небо поднялся черный столб дыма.

– В стороне Кинбурна, что ли, это бахнуло? – спросил Тихона Федот. – Смотри-ка, далеко до косы, а даже и доседова донеслось. И чего же это там эдакое могло вдруг случиться?

Группки сменившихся с караулов солдат, бредя по грязи к лагерю, с удивлением обсуждали увиденное.

В Кинбурнской же крепости случилась беда. По оплошности коменданта там взорвалась артиллерийская лаборатория, та, где снаряжались взрывным и горючим составом зажигательные снаряды, гранаты и бомбы. Взрыв был такой огромной силы, что разметал внутри крепости множество зданий, а густая туча от сгоревшего пороха нависла над Кинбурном, и день здесь буквально за один миг превратился в ночь. Все были в ужасе и смятении! Погибло при взрыве около ста человек, множество было ранено и покалечено. Мощной взрывной волной были разрушены десятки домов, и даже рухнула часть крепостной стены. В комнату, на втором этаже дома, где находился Суворов, в окно влетела бомба. Разорвавшись, она своротила часть стены и разбила кровать. Щепою от нее Александра Васильевича ранило в лицо, грудь, руки и в ногу. Генерал смог самостоятельно выбраться к лестнице, но так как она была вся разворочена, то спустился он вниз по перилам. Уже на улице его подхватил денщик Прошка с солдатами. Суворова вынесли за стены крепости и уже там сделали перевязку.

Второго ноября ударил сильный мороз, а потом повалил снег. На следующий день, к вечеру, в лагерь вернулся батальонный обоз.

– Алексей Петрович, докладываю, – улыбался капитан Рогозин. – Деньги я потратил все до последней медной копеечки, словно бы теребень кабацкая, совсем голый остался. Но зато и повозки наши меховой рухлядью забиты. Помимо штатных казенных шинелей, у местных скупили три сотни полушубков и даже немного тулупов. Привез овчинные шапки, сапоги с мехом и даже немного валенок нашел. Денег мне не хватило, так я выменял на порох и на трофейное имущество рукавицы, домотканое шерстяное полотно ну и всякое прочее, что может пригодиться в холода. Плюсом к тому фураж для коней и провианта длительного хранения добыл, а это, на минуточку, зерно, бочки топленого сала, вяленое мясо и еще даже немного квашеного овоща. На своем обозном все бы это нам точно не удалось вывезти, поэтому пришлось и несколько подвод у станичников прикупить. Зато все в целости и сохранности сюда довезли, ничего по дороге не растеряли. Ну и подморозило, конечно же, тоже удачно, дорога вся твердая стала, а ведь нам это только и на руку! На обратном пути мы даже и не застревали почти что. Зато вот когда вначале к Бугу шли, больше на своих плечах все повозки выносили.

– Золотой ты мой человек! – Алексей крепко обнял своего интенданта. – Ты вот одним только этим делом сколько сейчас жизней нам сберег! Просто молодчина, Александр Павлович! Распределяй теперь все по-честному между людьми. Тулупы и валенки, коль их мало, для караульной службы пойдут и станут общие, а вот все остальные в личное пользование определяй. Через два дня объявляю общий смотр для батальона. Вот и посмотрим, на что мы там будем похожи.

– Да-а, вид у нас, конечно, еще тот, – глубокомысленно проговорил Живан, стоя вместе с командиром перед общим строем. – И так, вон, за второй погон да за волчий хвост на каске сколько уже ворчания от начальства было, а теперь штабные так и вообще нас загрызут. Это же не войско, а по виду самая настоящая разбойная ватага.

Алексей внимательно оглядел стоящие перед ним шеренги.

– Нда-а, – вздохнул он. – Единообразия у нашего воинства не наблюдается. Но зато все веселы, согреты и сыты, чего не скажешь про другие подразделения армии. А значит, ты прав, будут у нас теперь и завистники. Господин премьер-майор, а чем вообще регулярная армия отличается от банды, ну-у, скажем, в материальном смысле? Или если по-простому, то в чем их отличие по внешнему виду?

– Ну-у, в единообразии форменного обмундирования, оружия и амуниции, – ответил тот, пожав плечами.

– Это да, – кивнул Егоров. – По единообразию верхней одежды тут все верно, тут уже ничего не поделаешь. Одинаковой она у нас, ну вот никак не станет. Но ведь какие-то элементы на ней мы можем сделать для всех совершенно едиными? Внимание, батальон! – крикнул подполковник, оглядев строй. – Слушай меня внимательно! Все мы сейчас своим видом представляем из себя запорожский курень или даже вообще банду арнаутов. Высокое начальство такое, конечно же, ни за что не потерпит, и вы враз лишитесь всех теплых вещей, а потому снова будете мерзнуть. Даю всем одни сутки, как раз до следующего утра. Нашивайте на полушубки полевые погоны одной-единой формы, пусть на каждом из них будет пуговица от мундира с орлом и вышитый желтой нитью вензель императрицы с буквой «Е» и римской цифрой «II». Офицеры и грамотные унтера вам всем покажут, как правильно его надобно вышивать. Для командирского состава расположить на погонах знаки своих званий и чинов. Желтой гарусной нитью, которая у вас есть, да и у интендантов она тоже должна быть в запасе, нашиваете на погоны полоску. Одна вертикальная будет у капрала, две у фурьера, три у подпрапорщика, широкая у младшего сержанта и такая же, но вдоль погона, будет у старшего сержанта. У всех офицеров на погонах будут звездочки, которые интендантская служба изготовит и потом выдаст каждому. Погон с императорским вензелем прямо укажет на вас как на государевых людей и тем самым снимет все возможные вопросы. На шапки нашить кокарды с георгиевским знаком, оранжевые и черные ленты для них вам тоже всем выдадут. Все ли понятно?

Строй молчал.

– Ну, коли кому не понятно, так, значит, переспросите у более понятливых, – усмехнулся подполковник. – Для совсем непонятливых я поясняю: если кто-нибудь на завтрашнее общее построение выйдет без единообразия вышеуказанных предметов на своей верхней одежде, то он будет щеголять уже на морозе в своем привычном летнем мундире.

На следующее утро пять с половиной сотен егерей стояли в новых погонах и при кокардах на головных уборах.

– Ну вот, похожи они теперь на разбойников, а, господин премьер-майор? – спросил своего заместителя Егоров.

– С вензелем императрицы на плечах? – с улыбкой переспросил тот. – Да кто же посмеет воинство Ее императорского величества оскорбить? Видно же, что это бравые солдаты нашей государыни-матушки Екатерины Алексеевны, даруй ей, Господи, долгие лета!

– Батальо-он! Сми-ирно! – крикнул подполковник. – К торжественному маршу, поротно! Первая рота прямо, остальные напра-аво! Ружья на ремень! Равнение направо! Строевым, с места шаго-ом марш!

«Дум! Дум! Дум!» – печатая шаг, топали по замерзшей каменной земле подошвы сапог.

– Песню, запева-ай!

Пять сотен голосов грянули батальонную строевую, зазвучавшую первый раз еще на давних Полтавских маневрах перед самой императрицей.

Мы родились в дымах Кагула,

Огонь Бендер нас твердо закалил,

Разили турок пулей на Дунае,

Наш на Балканах штуцер точно бил!

– Ого, вона как волкодавы рявуть-то! – пробормотал, стоя у пудового единорога с огромным банником, молодой канонир. – Ажно, канонаду своей песней перекрывают!

– А че нет-то?! – буркнул усатый фейерверкер. – Сытые, тепло одетые, у всех, вон, морды красные, довольные. Не то что, вон, мы, все в копоти да с пустым брюхом. Хотя и нам, конечно, легчевее, чем многим, тут мы хоть у раскаленных пушек греемся. Порцион артиллерийский повышенный, да и бочки могем на дрова разбирать, а уже потом ими землянки отапливать. А вот пяхоте, подумать даже страшно, каково им в бумажных летних мундирах да на лютом морозе с лопатою или киркой ковыряться? Ванька, а ну не зевай, давай быстро заряд в жерло закладывай! – крикнул он заряжающему. – Вона, Прошка ужо орудийный ствол весь вычистил, а ты все на егерей, дурак, таращишься!

В ночь на одиннадцатое ноября боевое охранение левого фланга линии было решено усилить. Турки проявляли непонятную пока что суету. Они несколько раз выскакивали днем из своих укреплений, подбегали к русским валам и потом отходили обратно, словно бы проверяя оборону осаждавших на прочность.

– Тимофей Захарович, дели-ка ты свою полуроту на три части и выставляй ее при старших унтерах посменно передовыми секретами, – ставил задачу своему главному разведчику Егоров. – Как только заметите что-нибудь серьезное, то сразу же оповестите меня и постарайтесь до последнего шум не поднимать, чтобы дать нам время изготовиться к бою. Не иначе турки к большой вылазке готовятся. Не зря же они несколько десятков людей тут днем потеряли, наскакивая по-дурному. Видать, разведывают, ищут у нас слабое место.

– Понял, господин подполковник, – козырнул Осокин. – Я секреты прямо к самым их валам приближу, чтобы, если что, сразу услышать, коли они на нас полезут. Снежок немного нападал, так что в беленой материи мы там совсем даже не будем видны.

– Тихо пока, Федор Евграфович, – прошептал Ваня Соловей, вслушиваясь в ночные звуки. – Как обычно, часовые чевой-то промеж себя бормочут, да и командиры османские изредка покрикивают, а так-то ничего необычного там покамест нет.

– Да слышу, слышу я, – приглушенно ответил ему Лужин. – Ты, главное, чего-нибудь необычное, ну-у чего-нибудь особенное там, на валах, отслеживай. У тебя же слух лучше, чем у собаки. Вот ты и старайся.

– Да я стараюсь, Федор Евграфович, слушаю, – вздохнул Ваня. – Аж ухи, вона, замерзли. Может, и в нашу смену они не полезут? Еще ведь маненько, и уже плутонг Быкова сюда подойдет, а там, глядишь, и рассветать станет.

– Поле-езут, – покачал головой сержант. – Даже не сомневайся, Ванька. У командира ведь нюх на такое дело. А может, то, что он умом дюже силен, это дает ему такое понимание всего того, что должно случиться. Не зря же он за каждую малейшую мелочь цепляется, когда ему о разведке докладываешь. И все-то он в своей голове обмозговывает. Я уже и сам начал такое примечать, на что раньше бы и внимание свое не обратил.

– Тише, Евграфович, тише! – вдруг прошептал Соловей.

– Чего ты? – Цыган замер и начал тоже напряженно прислушиваться, но так и не смог разобрать ничего нового в ночи. – Ну-у, чего ты услыхал, Ванька? Говори уже давай, не томи!

– Разговоров никаких нет, и крики стихли у османов, – прошептал тот. – Всегда ведь у них на валу и на стенах шумно было, а тут вот как вымерли все разом.

– Ну, а может, утомились басурмане? – предположил Лужин. – Самый ведь глухой час в ночи, а еще и морозит, зараза.

– Вот то-то и оно, что морозно, – покачал головой егерь. – Тихо стоять туркам ну никак невозможно сейчас, крикливый и гоношистый этот южный народ. Да ведь как отрезало там с этим шумом. Только что они орали, а тут вдруг раз – и тишина! – и Соловей, привстав из-за валуна, стянул с головы меховую шапку. – Кажись, чего-то слышу! Как будто бы шум дождя тихонький такой, еле-еле слышный доносится, а вот теперяча и позвякивание раздалось. Да это же топот множества ног, Федор Евграфович! – округлил он глаза в волнении. – Толпа огромная в нашу сторону идет! Точно вам говорю. Люди идут, много людей, а слышно словно бы шум дождя! Так зима же сейчас, снег ведь кругом, какой же может быть дождь?!

– Матвей, бегом к командиру батальона! – крикнул лежащему позади вестовому Лужин. – Передай их высокоблагородию, что турки втихую из своих укреплений выходят! Много их! – и, проводив взглядом метнувшегося в сторону русских укреплений солдата, выдохнул: – Ну, Соловей, ежели ты вдруг сейчас ошибся, то я самолично все перья из твоего хвоста выдеру!

По сигналу сержанта цепь егерей начала быстро отбегать назад к валам русских ретраншементов. А с турецких уже начали спускаться первые сотни янычар. В ночь на 11 ноября Гассан-паша предпринял попытку сбить осаждающих со своих позиций. Помимо нанесения удара по живой силе русских войск, основной целью для этой атаки была артиллерия. Туркам во что бы то ни стало нужно было ее уничтожить. Без пушек дальнейшая осада сразу же теряла всякий смысл. В бой были брошены лучшие силы гарнизона – султанская гвардия.

– Быстрее, быстрее! – торопил роты Алексей. – Если турки на наших ребят резко навалятся, то не удержат они оборону!

Три сотни шагов оставалось еще до валов, когда с них прогремел первый жиденький ружейный залп.

– Бего-о-ом! – заорал Алексей, выхватывая из-за спины свой штуцер. – Штыки надеть!

– Гренады вниз метайте, – кричал в это время Лужин, стоя у ската. – Все сразу кидайте и из пистолей бейте! – он закинул один за другим свои ручные снаряды.

«Бам! Бам! Бам!» – гремели разрывы у подножия вала. В густую толпу турок ударили сотни мелких осколков. Дежурная рота Полоцкого пехотного полка разрядила вниз свои фузеи и надела на них штыки. Турки отхлынули было от вала, но, подгоняемые своими командирами, оправившись, они опять полезли наверх. Над русским лагерем тревожно били барабаны, выбегающих из землянок и палаток солдат капралы и унтера строили в колонны. Батальон егерей забежал на вал в тот момент, когда толпа янычар, потеснив жиденькую шеренгу пехотинцев, уже переваливала через гребень.

– Ура-а! – заревели разом пять сотен глоток, вылетая с ружьями наперевес. Удар егерей был неожиданным, и турки, потеряв разом несколько десятков человек на своем правом крыле, начали откатываться назад. А вслед им все били частые ружейные залпы.

Только лишь в двух местах всей осадной линии неприятелю удалось занять русские ретраншементы, но и оттуда он был вскоре выбит подоспевшими колоннами пехоты. Тем не менее около двух десятков орудий турки все же успели подорвать или же серьезно попортить. В ходе этой вылазки погибли генерал-майор Максимов, три офицера и несколько десятков солдат. Утром нашли около сотни турецких трупов, но это мало утешило светлейшего – стало понятно, что противник даже и не помышляет о сдаче крепости. Теперь генерал-фельдмаршал был вынужден согласиться на штурм, ведь зимовать под стенами Очакова в открытой степи означало потерять большую часть армии от холода и болезней. Потемкин писал Екатерине: «…не осталось никакого иного средства по взятию города, кроме генерального приступа…»