Глава 7. Я на камушке сижу, на Очаков я гляжу!
– Мы в армии, господа офицеры, и обязаны исполнять приказание вышестоящего начальства! – злой Суворов нервно ходил по горнице той хаты, которую он занимал. – Вы думаете, что я сам рад этому стоянию?! Мы всего лишь в дневном переходе от крепости, а полевым войскам турок можем навязать сражение уже через несколько часов. Вернее, могли! – махнул он с досадой рукой. – Но приказ главнокомандующего – занять оборону и ждать подхода главных сил армии для начала ведения осады по всем правилам и артикулам военного дела. Комментировать сей приказ я не буду. А вот после отдыха и приведения подразделений в порядок своему авангарду поручаю начать несение дозорной и караульной службы. Вам, Александр Карлович, и вам, Богдан Семенович, – кивнул он кавалеристам, – надлежит не чураться заходить в конном порядке аж до самых стен Очаковских, разведывать там неприятеля и постоянно его беспокоить. А вот егерям я поручаю нести службу по ближнему охранению наших войск без большого удаления от укрепленного лагеря. Ибо места тут степные и все здесь в округе открытое, а вот ножками, если что, им от конных ну никак не удастся убежать. Все ли вам понятно, господа? – Суворов наконец-то прекратил метаться по горнице и остановился напротив командиров.
– Так точно, ваше высокопревосходительство! – хором ответили те.
– Вижу, как все вы расстроены. Понимаю вас прекрасно, господа. И сам я в таком же огорчении нахожусь, – сочувственно произнес Александр Васильевич. – Обидно упускать победу из рук, когда она так близка. Но ничего, обещаю вам, мы еще взойдем на стены Очакова. Его светлость тоже можно понять, не хочет он рисковать малой частью своих войск перед лицом могучего неприятеля, не усилив их всемерно и не подтянув припасы и артиллерию. Так что приказываю: все пустые разговоры немедленно прекратить и исполнять свою службу со всем должным старанием!
– Есть исполнять службу со старанием! – вновь и уже слаженным хором ответили офицеры.
– Ну вот и все, идите к своим солдатам, господа! – кивнул Суворов. – Больше я вас у себя не задерживаю. У вас есть два дня на отдых и приведение всех дел в порядок, а потом вы начинаете нести охранную и дозорную службу, как я только что здесь сказал.
Солдаты копали рвы и насыпали валы перед дивизионным лагерем. Поверх насыпей расставлялись полевые орудия и готовились позиции для стрелков. Несколько близлежащих рощиц вырубили начисто, заготавливая в них дрова, рогатки и заграждения. Батальон Егорова в строительных работах по возведению укреплений никакого участия не принимал. После предоставленного двухдневного отдыха егеря приступили к охранной службе.
– Хорошо хоть кухни вчерась сюда подошли, – негромко проговорил Варлам. – А то на сухарях да на припасе долгого хранения у меня уже кишки начали бунтовать. В брюхе жаркие баталии шли, аж за несколько шагов оттуда клич было слыхать.
– Это да-а, тебя, Варлашка, в дозоры опасно брать, – усмехнулся Тихон. – Выдаешь ты напрочь турке нашу позицию. Вот скрадет он тебя, и не отведаешь ты кашки дяди Вани.
– Да ладно тебе, – отмахнулся Варлам. – Четвертый день уже дозорим, а неприятеля все как не было, так и нет. Видать, не верит он, что мы на полпути к крепости ни с того ни с сего вдруг на месте встали. Да и конница наша тоже по степи ходит, под самые крепостные стены туркам наезжает и опасение на них великое наводит.
– Да тише вы, балаболы, – шикнул на друзей лежащий рядом Федот. – Степь мне мешаете слушать! А ты, Варлашка, сеткой бы получше укрылся! Чего вот, как барыня, манерничаешь? Еще бы до самого мягкого места ее опустил!
– Слушаюсь, господин капрал! Виноват, поправлюсь! – передразнил своего товарища егерь. – Вот ты погляди, как только дадут рядовому власть, так он после этого поедом своих товарищей заедает, – бурчал он вполголоса, натягивая маскировочную сеть на голову.
Тихо было в степи. Только лишь вдали посвистывала какая-то птица, да стрекотали вокруг цикады. Время уже давно перевалило за полночь. Дальний выносной дозор охранения, пристроившись на небольшой возвышенности, лежал здесь еще с вечера. До смены ему оставалось уже совсем недолго.
– Слышишь, Тихон, вроде слабенький шум какой-то был, вона от той дальней балки он, что ли, шел? – прошептал Федот.
– Да не-ет, нет ведь ничего, показалось тебе, – прислушавшись, ответил егерь. – Да это, небось, опять у Варлашки в брюхе бурлит. Вершок! Вершок! А ну-ка очнись! Спит опять, зараза! – и Тишка, привстав, толкнул локтем соседа.
– Ну чаво, чаво ты шпыняешь! – возмущенно воскликнул тот. – И чего вот сразу – спит?! Да не сплю я вовсе! Просто вот задумался маненько. Вспомнил, как в деревне, в ночное, парубками коней гоняли. Так же вот, как здеся, лежишь себе на полянке, на звезды глядишь и запах травы, такой сладкий, пряный, полной грудью вдыхаешь. А где-то совсем неподалеку лошади пасутся, фыркают. Лошадь, лошадь это, слыхали, братцы, лошадь фыркнула! – вдруг приглушенно воскликнул он. – Точно вам говорю! И как раз ведь в той стороне, откуда Федоту шум недавно послышался.
– Тихо ты! Тсс! – прижал Мухин палец к губам. – Слышим мы, Варлам, слышим все. Вот уже и перестук копыт оттуда донесся. И кого это там несет? Может, то наши казаки дозором идут? А все одно надобно к бою изготовиться!
Щелкнули три курка на фузеях, и стрелки, чуть приподнявшись над травой, пристально вглядывались туда, откуда только что слышался шум. Со стороны неглубокой, высохшей балки в их сторону шел небольшой конный отряд. Только кто же это был: свои или чужие?
– Держатся осторожно, – прошептал Тихон. – Не спешат.
В лунном призрачном свете в пяти десятках шагов проступили темные силуэты. Всадники молчали, слышалось лишь позвякивание металлических частей конской сбруи да глухой стук копыт о землю.
Вот какой-то жеребец вдруг всхрапнул и тихонько заржал.
– Sessiz, sessiz, Berkut! Sakin ol!
– Ту-урки! – выдохнул Варлам. – Не менее десятка! Бяжать надо! Посекут сейчас нас всех!
– Куды ты, дурень! Стоять! – Федот схватил его за плечо и придавил к земле. – Побежишь, так нагонят и точно тогда башку срубят али аркан на шею накинут! Целимся, братцы! Первый выстрел по головным из ружей, а потом из пистолей вдарим. Если успеем, то и гренады мечем.
Федот с Тихоном положили перед собой пистоли и взяли ружья наизготовку. Варлам выдохнул и, наконец уняв дрожь в руках, прижал приклад фузеи к плечу.
– Товьсь! – глухо скомандовал Федот. – Пли-и!
«Бам! Бам! Бам!» – громыхнули в ночи три ружейных выстрела. В паре десятков шагов от егерского секрета с коней слетели два всадника и послышались испуганные крики.
– Пистолями пли! – прокричал капрал.
«Бам! Бам!» – ударили два выстрела. Варлам замешкался, пытаясь вытащить из кобуры свой пистоль, но тот, как назло, чем-то зацепился за ремень гренадного подсумка и не поддавался.
– Рота, окружай! Бери в плен османов! – заорал что есть мочи Мухин, вскакивая на ноги. – Ура!
– Ура! – подхватил клич Федот и запустил в сторону мелькающих теней шипящую гренаду.
«Ба-ах!» – громыхнул близкий разрыв, и во все стороны сыпануло осколками.
Конный дозор турок, потеряв от огня неизвестного противника трех всадников, в том числе командира, запаниковал и рассыпался во все стороны. Два коня вынесли своих седоков прямо на позицию русских егерей.
– А-а-а! – заорал сипах и хлестнул саблей метнувшийся с его пути в сторону темный силуэт.
Резкая боль в левой руке словно бы встряхнула Варлама и заставила его собраться. Вырывая из кобуры пистоль, он щелкнул курком и выжал его спусковой крючок буквально за мгновение до второго удара клинка. Тяжелая пуля откинула турка назад, и его сабля лишь ударила вскользь по каске.
В это время Тишка принял удар клинка второго кавалериста на свою длинную прусскую фузею, а Федот, перехватив свою за дуло, ударил ею, словно дубиной, турка по плечу. Всадника, уже приподнявшегося для нового удара саблей, выбило этим мощным ударом из стремян, и его конь поскакал дальше уже без седока. Вдали затих стук копыт, и теперь слышались только лишь заполошное дыхание да стоны раненых.
– Варламка, живой?! Живой, дурилка ты окаемная! – Тишка подбежал к сидящему на корточках другу. – Ох и молодца! Как же ты того турка да так лихо из пистоля в упор хлопнул! Да если бы не ты, так они бы вдвоем нас вмиг тут саблями порубили, а так мы с Федотом со вторым-то быстро совладали. О-о-о, да ты, никак, раненый! – воскликнул он, увидев кровь на рукаве. – А ну-ка быстро мундир скидывай! Давай помогу! – и начал расстегивать пуговицы на доломане. В десяти шагах от них Федот, прижав коленом к земле очнувшегося турка, уже связывал ему руки за спиной. Через несколько минут к месту схватки подбежал десяток сторожевого охранения во главе с унтером Щепкиным.
– Что за шум?! Пошто стрельба была?! Капрал Кириллов, а ну доложиться! – крикнул он, оглядывая место недавней схватки.
– Дозор сипахов был, Нил Иванович, – ответил ему Федот. – Мы их загодя еще заприметили, и когда они ближе подъехали, то в оборот взяли. Сюда двое ошалелых только лишь прорвались, так одного рядовой Вершков из пистоля застрелил, хотя даже и раненый сам был. А вот второго уже мы с рядовым Мухиным живым взяли, – кивнул он на связанного пленного. – Там в паре десятков шагов перед нами еще кто-то лежит, но мы ведь позицию не могем просто так покидать. Поэтому вот вас и выжидали. А так-то там кто-то постанывал, да вроде еще и шевырялся.
– Сейчас проверим! – произнес фурьер, взведя курок. – Эй, а ну хватит глазеть! Турок, что ли, не видали? Быстро все в цепь становись! Быстро, быстро разобрались! Вперед! – и дюжина егерей побежала в сторону темнеющих в отдалении на земле силуэтов.
– Ого, да тут два трупа и еще один раненый! – крикнул через несколько секунд унтер-офицер. «Бам!» – хлопнул выстрел пистоля. – Коняка гренадными осколками сильно посеченная. Добил я ее, чтобы не мучилась. Бочаров, Зуев! – скомандовал он. – Бегом в расположение батальона! Доложитесь дежурному офицеру, что боевое охранение турецкий дозор разбило и что двое пленных у нас имеется. Один из них сильно раненый, а вот второй для допроса вполне себе годный. И это, в интендантство забегите, скажите, пусть тыловики две телеги сюда скорей подгоняют. Одну для раненых, а вот вторую под конину. Ну все, братцы, вперед, пулей летите!
– Турки, похоже, совсем оправились, Александр Васильевич, – докладывал главный квартирмейстер дивизии полковник Давыдов. – Казаки за эти два дня имели с ними три серьезные сшибки и еще несколько мелких перестрелок. Потеряли при этом пятерых человек убитыми. А вчера ночью егерский секрет разгромил их дозорный отряд. Троих турок егеря убили, а вот двоих они смогли взять в плен. Одного из захваченных нам удалось разговорить, так он поведал, что сначала они сильно русских боялись, уж больно, говорит, мы быстро обложили их полевую армию с двух сторон, да еще и потрепали несколько алаев в сражении у реки. А после того еще и крепкий заслон разбили и вышли к самой крепости. Войска их еле-еле успели укрыться за ее стенами, где и ждали нашего появления в полной уверенности, что мы вот-вот начнем штурм.
– А штурма все не было, и тогда они решили выяснить, в чем же тут дело, да и выслали в степь свои конные дозоры. Так? – продолжил излагать за полковника Суворов.
– Точно так, Александр Васильевич, – кивнул начальник штаба дивизии, соглашаясь с командиром.
– И они, разумеется, все выяснят, Владимир Семенович. Вы даже не сомневайтесь. Как бы мы тут с вами ни старались сторожиться, – поморщился генерал. – И увидят османы, что мы тут обросли ретраншементами, накопали вокруг лагеря рвов и поставили на валы пушки. То бишь, что ни с того ни с сего вдруг встали в глухую оборону. А это, выходит, что? А это выходит, что мы сами, по своей доброй воле отдали вдруг инициативу врагу. Потому можно будет вскоре нам самим ждать их наскоков. Медленно, очень медленно, совсем не спеша идет их светлость к Очакову. В таком-то темпе армию здесь не ранее чем через две недели можно будет ждать. А уж на штурм крепости так мы вообще не ранее конца июля, а то даже и начала августа пойдем. А он ведь обещает быть весьма кровопролитным. И после него нам ведь еще и время будет нужно, дабы восстановиться для продолжения дальнейшего наступления. И когда же вы прикажете за Прут и за Днестр нам идти, а? В самую что ни на есть осеннюю распутицу?
– Похоже, что так, – пожал плечами квартирмейстер. – Не раньше октября мы теперь к Валахии подтянемся. Ладно, что обозы с пушками в грязи увязнут, но вот как быть с переправой войск через такие огромные реки? Без понтонов, да на одних только лишь мелких суденышках? Ох, не знаю я, Александр Васильевич, не нравится мне все это! Ведь скоро уже год как эта война идет. Неужто приготовиться к походу нам времени не хватило?
– А все потому, что мы действуем по старинке, по-дедовски! – махнул с досадой рукой Суворов. – Решительных, скорых маршей у нас нет, все войска движутся лишь размеренно и эдак манерно-печально. От силы десять верст дневной переход по войсковым артикулам составляет. Эдак мы десятилетиями с турками будем воевать. Ну есть же у нас примеры скоротечных переходов и решительных баталий еще в ту войну с пруссаками. А в первую турецкую какие рейды по Румелии да по Валахии генерал Вейсман проводил! Да и мы с тобой тоже ведь неплохо за Дунаем турок били! А перед баталиями по пять, а то даже и по шесть десятков верст скорым маршем шли. Вот потому и сваливались на неприятеля как снег на голову! Молниеносный бросок туда, где нас враг не ждет! Резкий и решительный натиск на него, удар в штыки – и он бежит! Вот так должна и эта кампания проходить, иначе, Владимир Семенович, нам победу в ней, ну никак не добыть! Уж больно учителей, советников да всяких помощников у турок сейчас много. Подготовили их к войне западные завистники, напичкали современным оружием, да тактику европейского боя в головы басурман вложили.
Русская днепровская армия под руководством главнокомандующего князя Потемкина Григория Александровича шла от Елизаветграда до Очакова 33 дня. Двести верст за тридцать три дня! Все это время турки, зная про движение к ним русских войск, вели подготовку своей крепости к осаде. Из Стамбула, Варны и Синопа непрерывным потоком прибывали корабли с боевым припасом, провиантом и подкреплениями.
Генерал-аншеф Суворов на большом совете, собранном князем в Каменке, предложил взять Очаков решительным штурмом при тесном взаимодействии с Лиманской флотилией. На это предложение Потемкин отвечал так: «Я на всякую пользу руки тебе развязываю, но касательно Очакова попытка неудачная может быть вредна. Я все употребляю, надеясь на Бога, чтобы он достался нам дешево».
Фельдмаршал не был уверен в успехе быстрого и решительного штурма, а потому он предпочел авантюрной (как он считал) идее Суворова более надежный план «формальной осады». Этот план основывался на главенствующих в 18-м веке принципах военной фортификационной науки, со строительством осадных параллелей, оборудования батарей и последующего массивного артиллерийского обстрела вражеских укреплений. Основная идея осады была в том, чтобы сначала устроить пушечные и мортирные батареи обложения крепости в виде редутов, дабы обезопасить фланги осадной армии. Затем планировалось овладеть пригородом и передвинуть батареи вперед. После чего было необходимо соединить все их траншеями и начать методичный артиллерийский обстрел самой крепости, вынудив ее гарнизон сдаться.
12 июля на берегу Черного моря построили первую батарею на десять орудий осадной артиллерии, а двадцатого июля армия обложила крепость, примыкая своим правым флангом к этой построенной батарее, а левым к Днепровскому лиману. К двенадцатому августа для обстрела морского побережья была поставлена четырехорудийная батарея из единорогов крупного калибра. В это же время на небольшом удалении от крепости с целью отражения вылазок неприятеля соорудили четыре редута, на каждый из которых установили по пятнадцать полевых орудий.
Отдельный батальон егерей нес службу на левом фланге осаждающей Очаков армии.
– Третья рота первая к кухням подходит! – крикнул помощник интенданта Усков. – А ну не ломись, не ломись с котелками, – погрозил он группе солдат кулаком. – Им опосля обеда сразу же в боевое охранение заступать, так что подождете маненько, ничего тут с вами не случится!
Артельные дежурные подставляли железные посудины, в которые повара накладывали большими черпаками густую кашу.
– Следующий! – крикнул повар Иван, оглядывая стоящую у трех походных кухонь очередь. – Все, что ли, уже с третьей роты закончились?
– Закончились, дядь Вань! – крикнул из толпы невысокий, улыбчивый солдатик. – Вона Мишка рябой самый последний был. Ну чего, ты нас-то теперяча будешь кормить?
– Буду, буду, – пробурчал повар. – А ты вот, Егорка, как я погляжу, все время от артели к кухням шлындаешь. Чего же это у вас другие за порционом совсем-то не ходят?
– А он уговором вашим пользуется, дядь Вань, – хохотнул высокий ушастый егерь, – который ты у реки ему перед самым десантом дал, что за подвиг будешь лишний черпак при раздаче докладывать.
– Ну да, ну да, – хмыкнул повар, – слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Только с того дела-то ведь уже больше месяца прошло. Других храбрецов славные деяния твое старое, рядовой Коробов, уже давно заслонили. Вона как ребята вылазки неприятеля-то отважно отбивают! Так что геройство, Егорка, оно постоянное повторение требует. Подставляй котелок! – и плюхнул один за другим три огромных черпака каши. – Все, теперяча норма! Следующий!
А расстроенный егерь все стоял с протянутой посудиной, заглядывая вовнутрь.
– Двигайся, Егор, – оттолкнул его следующий артельный. – Иди, вон, к Никите да сухари получай.
– Эх, дядя Ваня, дядя Ваня, – вздохнул солдат. – Каши с хлебом через край – и под елью с нею рай. Каши с хлебом ни куска – и возьмет тебя тоска.
– Иди уже – тоска! – фыркнул повар. – Как всем остальным ведь порцион поклал, ничуть даже не меньше. Сам же знаешь: брюхо не мешок, кашу в запас не положишь.
– Шевелятся в последнее время турки, вылазку за вылазкой предпринимают, – проворчал капитан Кулгунин, следуя во главе роты. – Вы, господа, на стороже всегда будьте, – кивнул он полуротным командирам. – А ты, Федор, не чурайся к советам опытных унтеров прислушиваться. И все эти полковые пехотные замашки в гноблении солдат лучше бы выбрось. Это тебе не болванчики в строевых плутонгах, которые без окрика да команды капрала и шага сами не сделают. Тут стрелки-егеря, которые привыкли прежде головой думать и принимать самостоятельно решения в бою. А ты им палкой, вон, грозишь. Не принято так у нас. Уже ведь второй месяц как с Полоцкого пехотного к нам сюда перешел. Свыкнуться бы уже с порядками пора. Колокольцева, вон, мелкими придирками замучил, тот даже руки опустил, в рядовые опять просится.
– Понял я, Олег Николаевич. Учту, – ответил, поморщившись, подпоручик. – Ну а чего они? Караульную службу спустя рукава несут. Рвения в исполнении приказов никакого нет. Мундиры оборвались, а штопаны абы как. Слабинку солдату тоже никак нельзя давать, а то потом ни дела, ни послушания с него не будет. Это как в поместье: с крестьянина перестанешь со всей строгостью спрашивать, так он и барщину спустя рукава будет отрабатывать, ни дохода, а одни лишь крамольные пересуды начнутся.
– Ну смотри сам, подпоручик, – махнул рукой капитан. – Тебе полурота в командование отдана. Ладно, подходим уже, – кивнул он на вал, около которого суетились солдаты артиллерийской батареи.
Грязные, закопченные люди снимали с трех телег бочонки с порохом, какие-то кули и корзины с ядрами. Тут же, закинув ношу за спину, они шли цепочкой к насыпи. А наверху у пушек копошились другие. «Бам! Бам! Бам!» – периодически били в сторону крепости орудия. Изредка доносился ответный выстрел, и ядро било в землю или проносилось над головами.
– Эй, копченые, как повоевали? Сколько нонче пороху впустую сожгли? – с издевкой крикнул егозистый Демьян. – Ни одного пожара чевой-то у ворога сегодня не видать!
– Иди, иди давай дальше, балабол, – махнул рукой усатый фейерверкер. – Посмотрим, как ты тут навоюешь. Хорошо вам, вольным стрелкам, в легкую балакать.
– Первая полурота, ваша диспозиция – от лимана и до батареи, – расставлял личный состав капитан. – Андрей Сергеевич, вы там уже стояли, местность перед собой знаете. Утром вас солдаты четвертой роты поменяют.
– Ясно, Олег Николаевич, – кивнул подпоручик. – За мной, братцы! – и повел пять десятков за собой на левый фланг.
– Подпоручик Белов, а это, стало быть, ваш участок прямо перед батареей и на шесть сотен шагов правее, – махнул рукой командир роты. – Меняете здесь вторую, и потом уже глядите в оба глаза, Федор Семенович. Непростой здесь участок, косая балочка близко проходит. Вроде как кавалерии неприятельской не дает она быстро развернуться, но зато и пехоте подобраться к нам скрытно по ней можно. Так что постоянный пригляд здесь нужен.
– Олег Николаевич, я, пожалуй, с полуротой Белова тут останусь, – предложил младший Милорадович. – Огляжусь, потом караулы у обеих проверю.
– Ну, как знаешь, Радован, – пожал плечами Кулгунин. – Я в любом случае после полуночи и сам сюда прибуду. Ладно, выдвигайтесь, вон уже вторая рота обратно с поля выходит.
Разбившись на пары и тройки, егеря пристроились в выкопанных за эти недели окопчиках, за развалинами стоявших тут когда-то домов, в высохших балках и руслах ручьев. Погода стояла ясная, только что недавно был обед, и разморенным на солнцепеке солдатам было жарко.
– Много не пей, не пей, я говорю, Гераська! – прикрикнул капрал. – Ну чего ты булькаешь-то дурень, фляга-то ведь не бездонная, а нам еще до полуночи стоять. У товарищей будешь воду канючить? Коли совсем жарко, так влил в рот пару глотков, подержал ее там мененько, а уже потом и заглатывай.
– Так пить же шибко хочется, Евлампий Архипович, – пожаловался молодой солдатик. – Просто удержу никакого нет. А так с водицей хоть немного легче становится.
– У тебя на лбу чего? – спросил его ветеран.
– Так каски козырек, – пожал непонимающе плечами рядовой.
– Дурак ты, Герасим, – фыркнул капрал. – На лбу у тебя испарина. Вона, я и отседова ее хорошо вижу. А это что значит? А значит это то, что лишняя влага, которую ты в себя из фляги загоняешь, вот с этой самой испариной как раз обратно и выходит. Так что толку-то в себя на жаре ее вливать, ежели она все одно обратно наружу уйдет? Ты лучше перетерпи немного, свыкнись, рот прополощи, ну или голову полей немного и шею протри. Все лучше будет, чем вот так ее глохтать безмерно.
Сидящие по соседству егеря прислушивались к разговору. Капрал у них был служакой бывалым, десятый год он уже волчий хвост на головном уборе носил. И его знал по отчеству даже сам командир батальона. Так что рассуждения Архиповича заслуживали полного внимания. Отделение из четвертого плутонга перекрывало выезд из сухой балки. Прошло пока что два часа дежурства, и все было спокойно. Привычно бухали из-за спины с ретраншемента русские орудия, изредка им отвечали с предкрепостного вала османские.
– Подпоручик, подпоручик, братцы, идет! – глухо крикнул сидящий на бугорке наблюдатель. Егеря подобрались, отряхнули с мундира и сапог пыль и застыли с каменными лицами.
Белов остановился с недовольным лицом перед Герасимом и оглядел его с ног до головы.
– Не солдат, а чучело! – наконец бросил он. – Морда вся грязная, в каких-то подтеках. Мундир, небось, уже неделю не чищен, на гренадной сумке дыра на месте шва. Того и гляди из нее ручной снаряд выкатится. А у этого вообще погон истрепался, – кивнул он на соседа молодого егеря. – Сапоги аж белые от пыли. Мундир весь мятый. Даром что на каске волчий хвост, а выглядит как рекрут после палок. Непорядок в отделении, капрал, – посмотрел он на Зуева. – Будем с вами потом строевой в расположении заниматься. Надобно подтянуть солдат, а то, небось, уже и забыли, кто они такие на самом деле есть.
– Есть, ваше благородие, строевой заняться! – вытянулся по стойке смирно капрал.
– Внимание! – вдруг выкрикнул наблюдатель. – Вижу какое-то шевеление в балке. От османских укреплений пыль поднялась, и гуще всего она прямо у входа в нее клубится!
Солдаты подобрались и, стиснув ружейные ремни на груди, напряженно смотрели на господина офицера. «Ну же, командуйте, ваше благородие!» – словно бы говорил весь их вид. Белов же словно бы впал в ступор, не предпринимая вообще никаких действий.
– Ту-урки! – опять выкрикнул наблюдатель и разрядил свое ружье в ту сторону, откуда медленно, преодолевая неровности, выкатывался первый конный десяток.
– Отделение, к бою! – рявкнул капрал. – Бьем залпом и потом отбегаем к рогаткам! Ваше благородие, отходите! Идите, мы вас прикроем! – потянул он за руку подпоручика.
Белов попятился, ошалело вглядываясь в скачущих к ним всадников. Его рука судорожно потянула из ножен саблю.
– Пли! – выкрикнул Зуев, оттесняя спиной офицера. Четверо турок упали с коней, а их тут же обогнали десятки других.
– Евлампий Архипович, бяги-и! – крикнул егерь Емельян и, немного замедлившись, бахнул в ближайшего всадника из пистоля.
– Поздно уже, братцы! – побелевшими губами прошептал капрал.
Первый удар от турка он принял на свою фузею, увернулся от другого, а потом сразу двое резко рубанули его саблей. Уже падая на землю, помутневшим своим взором он все еще видел, как извивавшееся тело его подпоручика тащится по камням и песку за весело горланящим всадником на аркане.
– Вылазка! Турки наступают! – загомонили канониры, глядя, как выскакивают из балки турецкие всадники. Вот, срубив одного, второго егеря и взяв на аркан третьего, они подскакали к выставленному здесь заграждению из рогаток и плетней, спрыгнули с коней и начали их быстро разбрасывать, освобождая проход.
– Рота, ко мне! Ко мне все! – кричал Милорадович, стоя у подножия вала. Со всех сторон этого участка русской оборонительной линии к офицеру неслись солдаты в зеленых мундирах. – Ильюха, поспешай к командиру батальона, доложи ему о вылазке турок. Чую я, не обойдутся они сейчас одной лишь только конной атакой, вот-вот пехота попрет! Бего-ом! – и вестовой сорвался с места.
– Рота, в две шеренги становись! – скомандовал поручик. – Первая шеренга с колена, вторая стоя – то-о-овсь!
Семь десятков ружей перешли в боевое положение. Защелкали крышки ударных замков и курки.
– Выстрел прямой. Дистанция – сто шагов! Це-елься!
Столпившиеся у ограждений турки, наконец-то, разбросали их и начали выезжать в сторону русских позиций.
– Первая шеренга – пли-и!
«Ба-ах!» – раскатисто грохнул ружейный залп, и первый ряд османской кавалерии выбило из седел.
– Вторая шеренга – пли-и! – и опять по всадникам хлестнул град свинца.
– Заряжа-ай!
Егеря спешно орудовали шомполами, загоняя пули в ствол. Щелкали взводимые курки, а Радован, как и было положено в таких случаях, отсчитывал секунды зарядки:
– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.
Он и сам открыл полку замка с пороховой затравкой и отжал курок штуцера.
– Первая шеренга – пли-и!
– Вторая шеренга – пли-и!
Плотный прицельный огонь валил выезжающих из сухой балки всадников. Опомнившиеся пушкари развернули три ближайших орудия и сыпанули по наступающим картечью.
– Ваше высокоблагородие, османы завалы в сухой балке разобрали и оттуда в конном строю наступают! – докладывал Егорову подбежавший вестовой третьей роты. – Поручик Милорадович подмогу от вас просит, говорит, что за всадниками он и пехоту следом ожидает.
– Батальон, в ружье! Барабанщикам бить тревогу! – скомандовал подполковник, и над расположением егерей разнесся грохот барабанной дроби. Под него из шатров, палаток и со всех концов лагеря неслись солдаты в зеленых мундирах.
– Матвей, с докладом к их высокопревосходительству! – крикнул Егоров старшему вестовому. – Передай Александру Васильевичу, что турки на вылазку большими силами пошли и наше охранение вступило с ними в бой!
Батальон, выстроившись в колонну, бежал в ту строну, откуда слышались ружейные залпы и грохот пушек. Там стояла насмерть третья рота, держа оборону перед орудийной батареей.
Вот и вал! Конницы турок уже не было видно, а из широкой балки выбегала толпа янычар.
– Радован! На вал людей отводи! Бего-ом! Мы вас прикроем! – крикнул Алексей.
Поручик взмахнул рукой и что-то прокричал своим людям. Шеренги его стрелков внизу быстро рассыпались и бросились назад к русским укреплениям.
– Батальо-он, слушай мою команду! Первая рота с колена, остальные стоя, в три шеренги становись! – крикнул Егоров, вынимая свою Георгиевскую саблю из ножен. – К бою готовься!
По этой команде ротные офицеры расставили своих людей в длинные ряды, и егеря привели оружие в готовность. Третья рота уже лезла на вал, а янычары, вырвавшись из открытого прохода, бежали россыпным строем за ними. Русские отступают! Русские их боятся! Сейчас они выбьют их из этих укреплений и получат особую благодарность от паши!
– Це-елься! – скомандовал подполковник и поднял вверх клинок с георгиевской лентой. – Первая шеренга, залпо-ом – огонь! Вторая – огонь! Третья – огонь!
Пять сотен стволов били прицельно в приближающуюся пехоту турок. Сто шагов – не расстояние для хороших стрелков, и солдаты неприятеля валились на сухую очаковскую землю, орошая ее кровью. Наступающий порыв алая янычар был сбит, и, оставив две сотни трупов перед русскими укреплениями, они начали откатываться назад. В это самое время из-за спин егерей выбежала колонна гренадеров Фанагорийского гренадерского полка. В атаку ее вел сам генерал-аншеф Суворов.
– Вперед, стрелки! – крикнул он егерям. – Самое время паникой у неприятеля воспользоваться! В атаку!
Лешка бежал с россыпной цепи своих стрелков. Прямо как два десятка лет назад, свистели пули над головой, кричали «Ура» усачи-гренадеры и бил в нос этот особый запах большого сражения. Запах от сгоревшего пороха, от вздыбленной земли и крови.
– Ура, братцы! Ура! – ревели рядом сотни глоток его людей! Вместе с Алексеем бежали его вестовой и старший барабанщик. В руках у всех были ружья с примкнутыми штыками. «Вжи-иу!» – свистнула картечь, взбивая пыль перед атакующими.
– Чуток низко прицел взяли, олухи! – прорычал подполковник, падая на колено. – Внимание, прямо и вправо на три ладони орудийная позиция! – крикнул он, отжимая курок штуцера. – По канонирам огонь! – и сам, выцелив суетившегося у пушки топчу в яркой малиновой феске, плавно выжал спусковой крючок. «Бам!» – хлопнул выстрел. Облачко от сгоревшего пороха сдуло вбок, а турок уже лежал сбоку от колеса своего орудия.
«Бам! Бам!» – ударили следом выстрелы фузей Никиты и Матвея. Пальцы выхватили патрон из поясного патронташа. Скусив плотную бумагу, Лешка сыпанул порох в ударный замок, мимоходом, по привычке, ощупал зажатый губками курка кремень. Порядок! И захлопнул его крышку. Мимо с ружьями наперевес бежали его стрелки, а Егоров орудовал шомполом, загоняя обернутую в бумагу пулю в ствол.
– Ура-а! – подхватил он общий клич и, вскочив на ноги, бросился вперед.
Уцепившись за спину отступающего противника, буквально на его плечах егеря и гренадеры ворвались на позиции турок. Орудуя штыками, они перекололи или обратили вспять всю орудийную прислугу и линейные части турок. Суворов, желая развить успех, ввел в бой Алексопольский и Полоцкий пехотные, а затем и Екатеринославский легкоконный полки. В боевых порядках бежали пионерские и саперные роты с инструментом и средствами преодоления преград. Не дожидаясь их, солдаты сами начали заваливать основной ров перед крепостью. Захваченные на валах орудия они развернули в сторону крепостной стены и ударили по ней ядрами.
– Вперед, братцы! На штурм! – воодушевлял своих солдат генерал-аншеф. Воспользовавшись возникшей у турок паникой и сумятицей, войска его дивизии преодолели ров и ворвались в крепость!
– Егоров! Дай десяток егерей! – перекрикивая оглушительный шум битвы, попросил Суворов. – Я уже двух вестовых к их светлости с просьбой о помощи послал. А ее все нет для нас! Обратно возвратились оба с приказом отступать. Зато турки опомнились, вон как теперь давят, наседают со всех сторон! Ты только погляди, Егоров, сколько значков перед нами на стенах, – кивнул он на множество виднеющихся османских бунчуков и знамен. – Половину всего их войска мы на себя тут собрали. Самое время если не прямо здесь, так в другом месте неприятеля выбивать! Теперь я секунд-майора Куделина с рапортом к фельдмаршалу посылаю. Пусть убеждает их светлость в необходимости штурма.
– Радован! Поди сюда! – увидав своего офицера, подозвал его к себе подполковник. – Быстро найди десятерых солдат, да чтобы они при толковым капрале были, и отправляй их для сопровождения господина майора. Чтобы они его как зеницу ока по дороге берегли! У него бумага важная при себе будет.
– Есть найти десять солдат с капралом! – козырнул Милорадович. – Кряжин, Кряжин! – крикнул он, обернувшись. – Бегом сюда со всем своим отделением!
Оправившиеся турки в это самое время предприняли контратаку. Егеря успели дать по ним два залпа и откатились назад, в схватку вступили гренадеры. В ближнем бою они отбросили наступающих за крепостные стены и ворвались в город. Командующий всей Очаковской группировкой турок, трехбунчужный Гассан-паша был вынужден снять основные силы со всех направлений, чтобы выбить из крепости прорвавшихся русских.
– Ваша светлость, генерал-аншеф Суворов настоятельно испрашивает у вас подкрепления! – рапортовал главнокомандующему майор Куделин. – Дивизия, воспользовавшись удобным моментом, прорвала внешние земляные укрепления и зашла через пролом стены в саму крепость. Нам нужна подмога, ваша светлость, все основные силы нашего левого крыла уже введены в бой. Резервов более нет. Турки наседают и пытаются нас выбить. Александр Васильевич настоятельно просит у вас подмогу, чтобы продолжить атаку.
– Какая атака, майор! Ты чего тут мелешь! – выкатив глаза, заорал в бешенстве Потемкин. – Я же дважды приказал Суворову отводить войска! Он что, совсем там ополоумел?! Кто вам вообще велел на приступ идти?! Кто?! Отвечай! Я тебя спрашиваю!
– Так вылазка у турок была, ваша светлость, – заикаясь, ответил тот. – Отбили их и на плечах к самим укреплениям прорвались, а потом и далее к стенам. Удобный момент ведь, ваша светлость! Не ждал нас враг.
– Какой удобный момент, какая там вылазка?! – топнул в негодовании ногой фельдмаршал. – Да я вас всех под суд, под трибунал за неисполнение моего приказа! Я что, утверждал план этого штурма?!! Вы что там вообще себе позволяете?! Бегом к Суворову! Передайте ему, что я приказываю немедленно отвести войска назад! Бегом, я сказал! – видя нерешительность майора, прокричал в гневе Потемкин.
Присутствующий при этой сцене австрийский принц де Линь взял за локоть генерала-фельдмаршала:
– Григорий Александрович, а ведь Суворов совершенно прав. Вы только поглядите сами на стену, большинство значков османских отрядов уже давно переместились на атакуемый левый фланг. У турок обнажены все остальные участки укреплений. Мы можем воспользоваться создавшимся положением и поддержать генерала Суворова, ударив в любом удобном нам месте. Решайтесь, мой друг.
Фельдмаршал был непреклонен. Бледный, плачущий Потемкин шептал:
– Суворов хочет все себе заграбастать!
Сдерживая натиск турок, Александр Васильевич метался среди шеренг своих войск, воодушевляя солдат:
– Держаться, держаться, братцы! Сейчас, совсем немного, и подмога уже подойдет! В штыки, братцы! Ура!
– Ура-а! – ревели солдаты, в очередной раз отбрасывая наседающего неприятеля.
– Худо дело, Алексей! – крикнул Живан, перезаряжая штуцер и пистолеты. – Если прямо сейчас подмога не подойдет, то сомнут нас турки. Вон сколько их там копится!
Егеря, рассыпавшись между строениями, вели по неприятелю частый прицельный огонь. Четверки санитаров и солдат из Пятой учебной роты выносили на носилках раненых. Со стороны центральных крепостных ворот и от лимана показались две большие колонны. Из предместий в окружении огромной толпы пехотинцев выкатилось несколько полевых орудий.
– Братцы! Нельзя нам здесь на месте стоять! – крикнул Суворов. – Сейчас басурмане картечью ударят и потом с двух сторон нас в клещи возьмут. Самим нужно их атаковать! К бою! Барабанщики, бить сигнал! За мной, в атаку! Ура!
В это самое время к нему подскочил майор Куделин с докладом.
– Как отходить?! – воскликнул генерал. – Я не могу вот так просто вывести отсюда людей! Мы ведь уже внутри крепости!
«Бам! Бам! Бам!» – грохнули три пушки, и рой свинцовой картечи ударил по развертывающимся порядкам русской пехоты. Майор лежал на спине с отрытыми глазами. Рядом с ним стоял Суворов и держался за шею, а из-под его ладони выбегал ручеек крови.
– Генерала ранили, генерала ранили! – раздались крики солдат. Александр Васильевич пошатнулся, и его подхватило сразу несколько рук.
– Сергей Юрьевич, принимай командование, – слабым голосом прошептал Суворов. – Выводи войска, сбереги людей.
Генерал-поручик Бибиков подозвал к себе командира батальона егерей.
– Подполковник, выдели толкового офицера с солдатами. Пусть они срочно выносят Александра Васильевича к нашим лекарям. Турки наседают, нам нужно срочно отходить. Если мы прямо сейчас это не сделаем, они нас тут отрежут и потом всех перебьют. Прикрывайте отход дивизии, Алексей Петрович, на вас да и на гренадеров Сытина одна надежда.
Старший лекарь егерей Мазурин уже заканчивал перевязку генерала.
– Все хорошо будет, Ляксей Петрович, – пробубнил он, затягивая зубами узелок. – Главная жила у их высокопревосходительства не задета. Но, однако же, крови много с раны вышло. Картечина прямо насквозь через шею прошла, но эдак удачно. Все одно выносить их отсель поскорее надо.
– Вот и займись этим, Акакий Спиридонович, – кивнул Егоров. – Все сделай, чтобы Александра Васильевича в целости в гошпиталь снести. Подпоручик Бегов! – подозвал он командира полуроты. – Бери своих людей, выносите и охраняйте носилки генерала. Смотри, Иван Ильич, головой за Суворова отвечаете! Все, давайте уходите скорей, сейчас уже турки на нас попрут.
Следующие два часа батальоны гренадеров фанагорийцев и егерей, медленно пятясь, отбивали непрерывный натиск турок. Дрогни и побеги они, неприятель непременно бы ввел в бой свою кавалерию, вырубая отступающих.
Батальоны не дрогнули. Вынося на себе раненых, бросаясь время от времени в отчаянные штыковые контратаки, они сумели отойти в боевых порядках обратно к своим валам, где их уже поддержали артиллерия и стрелки пехотных полков.
Сбежав с валов на свою сторону, солдаты в изнеможении попадали на землю.
– Вышли, мы все-таки вышли, братцы, – лежа, твердил Егорка. – А я ведь уже думал: все, конец нам пришел! Со всех сторон эти злыдни орали, визжали! Барабаны вокруг бьют. «Уррах! Корх!» – янычары орут. Ятаганы их блещут! Спаси, господи, страшно-то как! – и он, сидя на коленях, истово перекрестился.
– Егорка, дай глоток водицы хлебнуть? – попросил его лежащий рядом егерь. – У меня, вон, фляжка насквозь пробита, – стукнул он по прицепленной к ремню пустой посудине.
В ходе этого боя русские войска потеряли 154 человека убитыми и 214 ранеными. Потери турок оставались неизвестными.
Пришедшему в себя на следующий день Суворову князь Потемкин сделал жестокий выговор: «Солдаты не так дешевы, чтобы ими жертвовать по пустякам. Ни за что погублено столько драгоценного народа, что Очаков того не стоит…» На что Александр Васильевич отвечал: «Невинность не требует оправдания. Всякий имеет свою систему, и я по службе имею свою. Мне не переродиться, да и поздно!»
Пробита насквозь картечиной шея, в немолодом уже теле слабость от большой потери крови. Лежать бы тихо в шатре да принимать лечебные процедуры? Но нет! Суворов ковыляет по лагерю, устраивает смотры частям своей дивизии, шутит и подбадривает солдат и смотрит, смотрит с валов на Очаков. А еще он привычно острит и иронизирует перед генералами: «Я на камушке сижу, на Очаков я гляжу!», – разумеется, имея в виду всесильного Потемкина. Само собой, «доброжелатели» немедленно доводят все сказанное им до самого светлейшего.
Не менее язвительно высказывался и командующий Второй Украинской армией, генерал-фельдмаршал Румянцев: «Очаков не Троя, дабы его десять лет осаждать». Эта колкая фраза Петра Александровича охотно цитировалась как в Царском селе, так и в самой ставке Потемкина. Князь еще припомнит все эти слова острякам! Румянцева вскоре вообще отстранят от командования, и он, обиженный, уедет в свое имение. Ну а Александр Васильевич отправится в Кинбурнскую крепость, «дабы залечивать рану и присматривать за тамошним гарнизоном».
Императрице все случившееся было представлено светлейшим князем так, что она заявила в присутствии приближенных: «Слышали, старик, бросясь без спросу, потерял до четырех сотен человек и сам ранен: он, конечно же, был пьян».
Командующий Днепровской гребной флотилией, принц Нассау-Зиген писал в Санкт-Петербург французскому послу Сегюру: «Очаков можно было взять еще в апреле и позже, но все упущено». Это письмо, как, впрочем, и все подобные, исходящие от особ такого ранга, было, разумеется, перлюстрировано в «особом, черном кабинете» столицы. Копия данного письма была представлена Екатерине, которая, прочитав, начертала на нем: «Это правда». Но никаких действенных мер в отношении своего «Гришеньки» она предпринимать не стала.
Григорий Александрович Потемкин был превосходным управленцем и государственным деятелем, но… Но, как признавались многие его современники, полководческими талантами их светлость не обладал. Свое бездействие под Очаковом он оправдывал боязнью больших потерь при штурме и наличием огромного турецкого флота в Лимане. Разумеется, князь лукавил, он не мог не знать, что санитарные потери прошлой, давней осады этой самой крепости еще фельдмаршалом Минихом были во много раз больше боевых. Он не мог не видеть сотен больных в лагере, большинство из которых было обречено на смерть. Что же касается турецкого флота, то его артиллерия не могла воспрепятствовать даже атаке русских войск со стороны Лимана. А уж при штурме со стороны суши она и вовсе была бесполезна.
Началась так называемая «формальная осада». Войска отрывали параллели, насыпали валы и закладывали осадные батареи. Всего в течение июля и августа было заложено четырнадцать батарей, а в сентябре и октябре еще шестнадцать, на которых разместили 317 орудий полевой и осадной артиллерии. Русские пушки били беспрерывно, и сила их орудийного огня росла с каждым днем. Так, только девятого октября 1788 года по крепости было выпущено 2867 ядер, 1444 бомбы, 115 гранат, 71 зажигательный снаряд и 38 зарядов картечи.
Однако крепость не сдавалась. Турки упорно оборонялись и сами предпринимали многочисленные вылазки, нанося осаждающим большие потери. В одну из таких вылазок был тяжело ранен командир Бугского егерского корпуса генерал-майор Михаил Илларионович Кутузов. Пуля, войдя ему в щеку, вышла из затылка.
«Надобно думать, что Провидение сохраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного, потому что он исцелился от двух ран, из коих каждая смертельна», – писал об этом принц Де Линь.
И в этом он, несомненно, оказался прав.
