Разбирая заявления об исчезновении граждан, сотрудники ЛУРа через некоторое время все же натолкнулись на одно такое, которое заставило их задуматься. В милицию обратились родственники некоей Марии Филипповой. Последний раз они видели ее давно, в середине августа, но шум не поднимали, зная, что Мария, бывает, подолгу сидит дома взаперти. Однако прошел месяц, два… Обратились к ее сожителю; тот повел себя нервно: сначала сказал как отрезал, что, мол, молодая женщина уехала на родину в деревню, и дело с концом. В другой раз на непрекращающиеся расспросы ответил, что Маруся поступила на службу, а куда — неведомо; из дому ушла, почему — неведомо опять же. Все это показалось подозрительным, родственники забеспокоились всерьез, побежали в милицию. Вскоре агенты Угрозыска уже собирали сведения об исчезнувшей.

Первое, на что обратили внимание, — личность сожителя. 24-летняя Мария состояла в длительной связи с человеком немолодым, и союз этот мало напоминал счастливое единение любящих сердец. Сожителю, Морозову Лаврентию Никифоровичу, было под 60; в последние годы он работал буфетчиком и сторожем во второсортном, едва сводившем концы с концами «Интимном театре». И жили они в сумрачном, медленно разрушающемся театральном здании. Неладно жили. По словам свидетелей, старик страшно ревновал юную подругу, держал ее в черном теле, из дому не выпускал, запирал на замок и прочее. Эти данные навели следствие на подозрение: не он ли убивец? На квартире Морозова провели обыск. И обнаружили важный вещдок: деловые бумаги, такие же точно, как те, что были при трупе, — с грифом и печатями немецкого банка. Следы пыли и грязи на бумагах тех и этих оказались совершенно идентичными. Такого рода финансовые документы в Питере были большой редкостью. Они стали основой для идентификации трупа. И в то же время уликой против Морозова. Старик был арестован и вскоре стал давать признательные показания.

Следствие длилось почти год. Процесс в Губернском суде на Фонтанке, дом № 16, начался 6 октября под председательством судьи Дерзибашева. Сомнительное удовольствие поддерживать обвинение выпало помощнику губпрокурора Вальяно. На скамье подсудимых сидел бодрого вида пожилой гражданин в густой рыжевато-седоватой бороде. Подсудимый держался спокойно, невозмутимо.

Понятно почему. Как ни старались следственные работники, за целый год им не удалось найти ответы на многие вопросы. Прежде всего — обнаружить недостающие части тела и орудия убийства. Обвинение было построено главным образом на признаниях Морозова, показаниях нескольких свидетелей да еще на этих загадочных немецких бумагах. Первое, что сделал подсудимый после оглашения обвинительного заключения, — отказался от своих показаний, данных на следствии. После этого обвинителю не оставалось ничего другого, кроме как упирать на социально чуждое происхождение подсудимого да надеяться на свидетелей.

И в общем-то свидетели не подкачали, нарисовали мрачную картину домашней тирании, угнетения молодой беззащитной Коломбины скупым развратным стариком Тартальей. Согласно их показаниям, Лаврентий Никифорыч издавна отличался корыстолюбием и женолюбием. Еще до революции он, владелец нескольких трактиров «с крепкими напитками», совращал молоденьких девушек, поступавших к нему на работу; детей же от этих связей сплавлял куда подальше, в деревню. Свидетели указали суду шесть таких случаев. Морозов, однако же, все отрицал.

Свидетель Н.: «Вера В. и Мария Филиппова работали в трактире Морозова, им было по 16 лет. Дело было перед самой революцией. Морозов изнасиловал их обеих, Веру потом выгнал, а Марию оставил при себе, стал с ней сожительствовать. У Марии были от него две дочери, он их воспитывать отказался, Марии пришлось отвезти их к родне в деревню».

Подсудимый отрицает факт изнасилования — с Верой В. он вообще никогда в близких отношениях не состоял. Что касается Марии Филипповой, то одного ребенка он с ней прижил, это верно, а про второго ничего не знает, нет никакого второго, а если есть, то это не его.

Свидетель В.: «Старик Морозов страшно ревновал Марию Филиппову. Запирал ее на замок. Я переговаривался с ней через железные ворота, причем она боялась говорить и все спрашивала: „А не идет ли Лаврентий Никифорович?“»

Свидетель Г.: «Он не позволял разговаривать с ней. Обращался с ней зверски. Не выпускал ее на улицу и держал под замком. Угрожал убить, если она от него уйдет».

Подсудимый отрицает и то, что запирал, и то, что угрожал. Наоборот, говорит, сам просил ее: ступай, мол, от меня с миром. И куда делась, не знает: «Была — и ушла». Подсудимому вторят его взрослые дочери, Евгения и Клавдия. Не тиранил отец вовсе эту Маруську, она и раньше надолго уезжала из дому не сказавшись — и на два месяца, и на семь. И теперь смылась, где-то живет. Может, назло даже: старика судят, а она, может, газеты читает да радуется. Сестра Марии, свидетельница Матрена Васильева, возмущена: «И двух месяцев не проходило, чтобы она не давала о себе знать. Да и некуда ей было уехать. В родной деревне побывала как раз незадолго перед исчезновением, а что ей там делать? Кто ее там ждет-то?»

Вот он, самый слабый пункт обвинения: тот ли это труп? Личность убитой установлена ненадежно. Не будем строго судить доблестных бойцов 1-й бригады ЛУРа: в их распоряжении еще не было нынешних средств идентификации личности, о хромосомном анализе они не слыхивали. Скажем: экспертиза останков и, в особенности, одежды была проведена не самым лучшим образом. Тем не менее именно она и решила исход дела. Вещи, обнаруженные при трупе, были признаны принадлежащими Марии Филипповой, а ценные бумаги — тождественными с теми, что обнаружены на квартире Морозова.

Процесс продолжался пять дней. 10 октября судья Дерзибашев огласил приговор: Морозова Лаврентия Никифоровича признать виновным в убийстве Филипповой Марии и назначить наказание в виде 10 лет тюремного заключения со строгой изоляцией с последующим поражением в правах сроком на 5 лет. Может быть, так ему и надо. Но трудно отделаться от мысли, что на решение суда повлияло-таки классовое начало. Как же не осудить мелкого буржуя-лавочника? Как же ему, осколку проклятого прошлого, не быть злодеем, извергом и убийцей?