Берлинский салон

Je serai cet après-diné entre six et sept heures chez vous, chère et aimable Mademoiselle Lévi, pour raisonner et déraisonner avec vous pendant deux heures.

– Я сказал Генцу, что Вы – моральная повивальная бабка, обеспечивающая такие легкие и безболезненные роды, что нежное чувство остается даже от самых мучительных идей. До встречи, всего доброго.

Луи

Мадемуазель Леви – это Рахель Левин, известная в ее время как «маленькая Леви», позднее как Рахель Фарнхаген или просто Рахель. А Луи – прусский принц Луи Фердинанд. Тот социальный круг, что сделал возможным эту интимную записку и многие письма, известен под названием «Берлинского салона».

Такая общественная жизнь в Берлине имела краткую историю зарождения и продолжалась недолго. Она выросла из «Берлина ученых» эпохи Просвещения, что объясняет ее социальную нейтральность. В действенной и репрезентативной форме она продолжалась только со времени французской революции вплоть до начала неудачной войны 1806 г. Тот факт, что это общество, которое в большей степени было продуктом Просвещения времен Фридриха Великого, несколько отставало от времени, объясняет его особенную изоляцию и, следовательно, его частный характер. Оно охватывает два класса, имеющих некоторую публичную сторону в повседневной жизни: актеров и знать. Это – две крайности, между которыми находится буржуазия и из которых она в некотором смысле исключена. Но сейчас все более могущественная буржуазия начинает прибирать эти классы себе. Это наглядно видно в портрете Вильгельма Мейстера, который обязан своим образованием и ориентации в мире этим самым двум группам; и это также наглядно видно в практике знати поручать образование своих детей буржуазным учителям. Не случайно, что первый берлинский социальный кружок, возглавлявшийся женщиной (Генриеттой Герц) и, следовательно, имеющий полное право называться салоном, включал обоих Гумбольдтов, которых учил Иоахим Генрих Кампе, педагог, олицетворявший берлинское Просвещение, и графов Дона, в чьем доме учителем был Фридрих Шлейермахер.

Поскольку салон был социально нейтральной площадкой, в него имели доступ берлинские евреи, чей общественный статус был неопределенным, но которые адаптировались к текущим социальным обстоятельствам с поразительной быстротой. Евреям не нужно было освобождаться от всякого рода социальных пут; начать с того, что они стояли вне общества. И хотя евреи-мужчины были в какой-то степени ограничены своими профессиями, еврейские женщины – после эмансипации – были свободны от всех условностей до такой степени, которую трудно вообразить сегодня. Эти еврейские дома стали местами встреч интеллектуального мира, и их обладателям не нужно было ни стыдиться этого, ни гордиться этим.

Тугенбунд (Лига добродетели), основанный Генриеттой Герц в 1780-х гг., все еще был всецело продуктом Просвещения. В него входили оба Гумбольдта, Александр фон Дона, Карл Ларош, Брендель Фейт и будущая жена Фридриха Шлегеля Доротея Мендельсон Фейт. За исключением Брендель Фейт, которая была подругой юности Генриетты Герц, все они были студентами Маркуса Герца и регулярно приходили в его дом слушать лекции. Эти две женщины играли роль старших друзей. Лига основывалась на стремлении к добродетели и представлении о равенстве всех «хороших» людей. Важно отметить, что эта идея равных прав всех хороших людей первоначально породила такую нескромность, которая стала считаться типично романтической. Все члены Лиги, к примеру, обязаны были показывать друг другу важные письма, даже от лиц, неизвестных остальным членам группы. Основанием для этого правила было, как мы знаем от Каролины фон Дахероден, то, «что те люди, которые доверяют нам тайну, с такой же готовностью доверили бы ее остальным членам группы, если бы знали их столь же хорошо, как и нас». Невеста Вильгельма фон Гумбольдта, Каролина, высказала резкие возражения против такого сужения индивидуального, порожденного поверхностным пониманием Лессинга, и вскоре убедила Вильгельма покинуть это кружок почитателей добродетели. Кружок быстро распался. Доротея отправилась в Иену вместе с Фридрихом Шлегелем; Помолвка Вильгельма фон Гумбольдта увела его из кружка. Дона остался в качестве личного друга Генриетты Герц. Через него она познакомилась со Шлейермахером. Какой была общая атмосфера Лиги, мы, однако, можем понять из ремарки Фридриха Шлегеля Каролине Шлегель, сделанной годами позже. «Связь Шлейермахера с Генриеттой Герц разрушает его самого и для меня, и для нашей дружбы… Они раздувают тщеславие друг друга. Там нет никакой настоящей гордости, но только глупое опьянение, как на какой-то варварской попойке. Они гордятся собой из-за каждого малого проявления добродетели, каким бы ничтожным оно ни было. Ум Шлейермахера увядает. Он теряет ощущение того, что является действительно великим. Короче говоря, это проклятое копание в мелких чувствах приводит меня в ярость!»

Примерно пять лет спустя после основания Лиги Добродетели репутация Рахель Левин начала расти. Ее кружок был первым, дистанцировавшимся от Просвещения и продемонстрировавшим возникающее сознание нового поколения, находившего свой способ самовыражения в почитании Гете. Рахель установила в Берлине культ Гете, фундаментально отличавшийся от такового у романтиков. Характерным для иенского общества, в центре которого находились два брата Шлегель и Каролина Шлегель, было то, что каждый его член считал себя и всех остальных членов гениями, и что Гете был прототипом и образцом гения. Роль Гете в берлинском кружке была только в том, что он выражал то, что чувствовали все остальные: он был их представителем. Исполненные духа Гете, люди самых разных классов собирались у Рахель. Они создали кружок, «за вступление в который принцы, послы иностранных государств, художники, ученые и предприниматели, графини и актрисы соперничали с одинаковым рвением; и в котором каждый из них обретал ровно столько, сколько мог сам создать благодаря своей развитой личности», – писал Бринкман, шведский посол в Берлине Фарнхагену после смерти Рахель. Условием принятия, таким образом, была «развитая личность». Это с самого начала исключает ту идею, что достижения или положение в обществе могут обеспечить членство в салоне. Если бы перед нашим взором прошли те, кто был завсегдатаем «чердака» Рахель в 1790-е гг., то мы бы увидели, насколько широк был диапазон возможностей и в какой степени они часто удерживались вместе только благодаря gout Рахель. Наряду с еврейским врачом Давидом Фейтом там был фон Бургсдорф, бранденбургский дворянин, проводивший время с тем рафинированным дилетантизмом, который с незапамятных времен считался привилегией аристократии, но теперь, в качестве средства самосовершенствования, обрел новую ценность. Петер фон Гвалтьери, принадлежащий к придворным кругам, не написал в своей жизни ни строчки и не предлагал ничего, кроме своего личного очарования – желанный в обществе талант. Рахель включала его в число «четырех пустых личностей». Как он нашел путь к ней? «Он был способен испытывать большие страдания, чем кто-либо, кого я знала, ибо он просто не мог их выносить». Еще там был Ганс Генелли, молодой архитектор, отличавшийся трудноописуемой смесью застенчивости, иронии и безупречной чистоплотности, того шарма, который придавал легкость и изящество самым серьезным вещам. И знаменитая актриса Унзельман, которую любили все; и Генриетта Мендельсон, о которой Шлегель сказал, что «ее прекрасная душа была бы более прекрасна, если бы не была столь преувеличенно и исключительно прекрасна»; богемская графиня Жозефина Пахта, бросившая своего мужа и восемнадцать лет жившая с простолюдином; графиня Каралина Шлабрендорф, иногда носившая мужскую одежду и ездившая в Париж вместе с Рахель, когда ожидала внебрачного ребенка. Затем Фридрих Генц; Паулина Визель, любовница принца Луи-Фердинанда; Кристель Айгенсатц, актриса и любовница Генца. Фридрих Шлегель, Шлейермахер, Гумбольдт, Жан-Поль и другие важные фигуры также иногда появлялись, но они не были характерны для общей атмосферы и характера этого кружка.

Самообразование было крайне важно для тех, чьи общественные традиции были расшатаны. Этим процессом отделения были захвачены не только молодые дворяне, просвещенные буржуазными учителями и отчужденные от идеалов своего класса, которые в то же время не могли отождествлять себя со средним классом, но также и недавно эмансипированные евреи, по-прежнему не имевшие достаточно времени, чтобы сформировать новую традицию. И те и другие, следовательно, были должны обращаться к собственным жизням. Почитание и высокая оценка женщин, задокументированная для этого салона, является результатом принятия всерьез частной жизни, той сферы, которая представляется по природе более близкой женщине, чем мужчине, что было представлено публике в почти бесстыдном виде в «Люсинде» Шлегеля.

Первоначально в Тугенбунде Генриетты Герц эта нескромность направлялась наглядным идеалом, а именно добродетелью, – хотя у Вильгельма фон Гумбольдта этот идеал совершенно бледнеет перед интересом к «интересному человеческому существу». Теперь, в 1790-е гг., этот интерес становится всеобщим. Тем самым все личное приобретает публичный характер, а все публичное становится личным. (Даже сегодня мы говорим в тональности, одновременно публичной и частной, о женщинах, ставших в это время известными по своим именам: Рахель, Беттина, Каролина). Можно было быть нескромным, потому что в частной жизни отсутствовал элемент интимности, поскольку частная жизнь сама приобрела публичное, объективное свойство. Но тем самым из сферы личного насильственно изгонялся не столько индивид и его индивидуальность, сколько его жизнь. «Но для меня сама жизнь была задачей», – писала Рахель, что очень похоже на Вильгельма фон Гумбольдта, сказавшего о себе в автобиографии, что его «истинной сферой была сама жизнь». Из такого отношения возникает та личная историчность, когда человек превращает свою жизнь в последовательность объективных событий, какими бы они ни были. Если мы, вместе с Рахель, назовем эту объективацию личного «судьбой», то сможем увидеть, насколько сравнительно нова эта категория, которую мы сегодня воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Судьба там, где собственная жизнь историзируется, или, как говорит Рахель, «когда человек знает, какова его судьба». Благороднейшим примером такой историзированной жизни является жизнь Гете, чьи труды – «фрагменты великой исповеди». «Гете и жизнь для меня всегда одно и то же; я прокладываю себе путь в них обоих».

В этом внимании к жизни личности забыт носитель этой жизни; отсюда недостаточная разборчивость. В результате, к примеру, имеет место обширная переписка, содержащая бесчисленные личные детали, которую Рахель вела с некоей Ребеккой Фридляндер, которую сама Рахель описывала как «претенциозную и неестественно бедную духом». Но эта бедная духом личность была несчастна, и ее несчастье, ее боль, были как будто более реальны, чем она сама. Единственным «утешением» было то, что случившееся сохраняется в сообщении о нем. «Утешение ужасно! – Рахель писала Фридляндер, – но Ваша задача в том, чтобы передать Вашу боль наиболее сочувствующему сердцу». Так можно приобрести себе свидетеля, свидетеля, который может подтвердить вашу реальность, когда исчезло всякое уважение со стороны общественности. «Пусть это будет Вашим утешением за тот ужас, что вы испытали: что есть живое существо, являющееся любящим свидетелем Вашего существования…». Свидетельствование принимает форму истинного сострадания к жизни другого. Быть свидетелем множества жизней и множества событий – единственное оправдание и подлинная причина этой неразборчивости и тем самым салонного общества как такового.

Катастрофа 1806 г. была также катастрофой и для этого общества. Общественные события, масштабы общей беды, более не могли умещаться в частной сфере. Личное снова отделилось от публичного, и то из интимного, что оставалось «известным», становилось сплетнями. Возможность жить без социального статуса в качестве «воображаемой романтической личности, которой может быть придан истинный gout!» была утрачена. Рахель никогда больше не смогла быть центром представительного кружка, не представляя никого, кроме себя. Уже в 1808 г. Гумбольдт писал из Берлина жене, что Рахель в полной изоляции. «Что стало с нашим временем, – писала Рахель Паулине Визель в 1818 г., – когда мы были все вместе. Оно погибло, утонуло, как корабль, унося с собой прекраснейшие сокровища жизни, величайшие радости жизни».

Салоны не прекратили свое существование; но они формировались вокруг иных людей, людей со статусом и именем. Наиболее известны из них салоны тайного советника Стагеманна, графини Фосс и князя Радзивилла. Их часто посещали Адам Мюллер, Генрих фон Клейст, Вильгельм фон Гумбольдт, Ахим фон Арним, Фердинанд фон Шилль. Эти собрания имели характер тайных патриотических лиг и вследствие этого были крайне закрытыми. Типичным для них было то, что, наряду с земельной аристократией, на первых ролях в них снова была высшая государственная бюрократия и старшее поколение. До этого времени государственные служащие не в состоянии были выдерживать социальную конкуренцию с еврейскими салонами Берлина. Адам Мюллер задал интеллектуальный тон для старшего поколения с его консерватизмом. Арним, Мюллер, Клеменс Брентано – младшее поколение романтиков, родившихся около 1780 г. и бывших на десять-пятнадцать лет младше членов кружка Рахель, определяли физиогномику берлинского общества после 1809 г. В соответствии с выраженным политическим характером этих новых салонов, они не удовлетворялись тем, чтобы быть просто салонами. Вместо этого они искали ту форму, которая могла сильнее объединить членов кружка. Первой попыткой в этом направлении был певческий кружок Цельтера, «в котором мужчины из всех классов респектабельного берлинского общества собирались вместе, чтобы культивировать певческое искусство и поддерживать национальную идею». Таково было происхождение этого странного сочетания, встречающегося только в Германии – патриотизма и мужских товариществ для исполнения песен. Первоначально, однако, эта связь была только маскировкой того, что на самом деле было политическим клубом во избежание правительственных запретов. Вильгельм фон Гумбольдт писал в 1810 г.: «Сегодня я был в певческом кружке Цельтера, но дела там обстоят слишком серьезно, не позволяя заняться пением».

«Христианско-германское застольное общество» было прямым наследником этого певческого кружка, и в него входили некоторые из тех же лиц. Основателем общества был Арним, а Брентано, Клейст и Адам Мюллер состояли в нем, наряду с представителями аристократии и высших военных и бюрократических рангов. Это породило странную переходную организацию, в которой романтические и прусские элементы на краткое время объединились. Застольное общество имело устоявшиеся законы и было почти клубом. Романтический элемент был представлен там посредством необычного института. Это было правило о том, что на каждом собрании должен зачитываться серьезный рассказ, «подробно излагающий малоизвестный случай, демонстрирующий патриотическую верность и отвагу». Сразу же после этого рассказа шло его комическое переложение, придававшее ему иронический или гротескный поворот. Это романтическое побуждение трактовать серьезное иронически по-прежнему терпели в группе. Главным требованием к членству в ней было то, чтобы кандидат не был «евреем, французом или филистером». Это сведение вместе евреев, французов и филистеров, на первый взгляд, кажется странным. Но оно показывает – кроме предсказуемого антисемитизма аристократии и предсказуемой враждебности к французам патриотов, – что все три группы являются представителями Просвещения. Карл-Август фон Харденберг, из-за его реформаторских инициатив, был образцом филистера; Гете – образцом не-филистера. Все, что мы знаем об антифилистерской идеологии этого общества, может быть обнаружено в эссе Брентано «Филистер до истории, в ней и после нее». Из него мы узнаем, что филистеры «презирают старинные народные праздники и легенды и все, что, каким-то образом спасшись от наглости современных нравов, поседело от времени», что «они постоянно заняты уничтожением всего, что придает их родине особый, уникальный характер». Они называют Природой все, что попадает в круг их зрения, или, скорее, в квадрат их зрения, потому что они могут понимать только четырехсторонние вещи… Прекрасный пейзаж, говорят они, ничего, кроме транспортных магистралей! Они предпочитают Вольтера Шекспиру, Виланда Гете, Рамлера Клопштоку; Фосс их любимец на все времена. Франция считалась классической страной Просвещения, а евреи были целиком обязаны Просвещению и его вере в равные права для всех людей аргументацией в пользу социальной эмансипации и требованием равенства евреев как граждан. В «Застольное общество» также не допускались женщины, что можно понимать как прямой протест против предшествовавших ему салонов. Общей характеристикой стиля этих собраний было то, что они проводились днем во время обеда, в отличие от салонов, собиравшихся во время вечернего чаепития или позже. Это существенная разница – пить пиво или чай. Для прусской аристократии этот странный союз романтизма и прусского патриотизма пришел к естественному концу в ходе освободительных войн, а для романтиков – в романтических обращениях в католицизм.

Салон Фарнхагенов в 1820-е гг. более не представлял интеллигенцию. Рахель Левин, в качестве фрау Фарнхаген фон Энсе, стала членом общества, и ее социальные контакты были этим в сущности предопределены. Она это остро осознавала. Она по-прежнему поддерживала некоторые важные дружеские отношения, – в том числе и с Генрихом Гейне, – и некоторые важные фигуры того времени по-прежнему находили ее восхитительной. Но ее в сущности привычные приглашения более не имели какого-то особого значения. Когда Рахель умерла, ее первый салон уже двадцать пять лет как распался. Судьба одних его членов неизвестна; другие перешли в «Застольное общество»; третьи обратились в католицизм; лучшие из них, такие как принц Луи и Александр фон дер Марвиц, погибли в войнах. Единственной, кто оставалась с ней, была та, что с самого начала стояла вне любого интеллектуального, политического или социального порядка: Паулина Визель. Единственным, оставшимся для Рахель от старого салона, было то, что всегда существовало вне общества.