Мечта и кошмар

Каков образ Америки в Европе? Каким бы он ни был, он есть некоторое отражение реальной ситуации в нашей стране, он содержит оценку роли Америки в международной политике и, если речь идет о некотором европейском государстве, выражает его позицию по отношению к тому и другому. Верность таких образов оригиналу всегда под вопросом; они не могут, и не намереваются, соответствовать стандартам фотографической объективности или даже журналистского репортажа. Сегодняшний образ Америки за рубежом не является исключением из этого правила, и он не менее и не более искажен, чем те образы друг друга, которые страны формируют в ходе своей истории и взаимоотношений. Если бы речь шла всего лишь о непонимании, неверных интерпретации и, время от времени, ожесточенных вспышках негодования или неприязни, этот вопрос представлял бы ограниченный, чисто исторический интерес и вряд ли нечто большее.

Но в нескольких отношениях образ Америки за рубежом не подчиняется общему правилу. Первым и, возможно, наиболее важным исключением является то, что европейский образ Америки, в отличие от других, не может рассматриваться как всего лишь отражение и интерпретация реальной ситуации, ибо он предшествует не только рождению Соединенных Штатов, но и колонизации и, в некоторой степени, даже самому открытию американского континента.

Без образа Америки ни один европейский колонист не пересек бы океан. Мечта и цель, принесенные колонистами, в итоге привели к утверждению одной части европейского человечества на этой стороне Атлантики; это был и первый европейский образ Америки, и направляющая идея, которая вдохновляла колонизацию нашей страны и ее политические институты. Этот образ Америки был образом Нового Света – имя, которое не было дано ни одной из многих новых земель, открытых в начале современной эпохи. Его содержанием был новый идеал равенства и новая идея свободы. Оба они, как сказал Токвиль, были «экспортированы» из Европы, и ни то, ни другое невозможно полностью понять иначе как в контексте европейской истории. Только в Соединенных Штатах этот образ нашел политическое воплощение, посредством установления Американской Республики. Но даже это воплощение было отчасти импортом из Европы, поскольку основатели Республики искали совета у Локка и Монтескье, которые более ясно и детально, чем Руссо и французские идеологи (повлиявшие на историю европейских революций), изложили правовые и политические принципы, ставшие основой нового государства.

Благодаря Американской Революции европейский образ Америки стал истинным. Рождался новый мир, потому что начало существовать новое государство. По той же причине и в то же самое время пути Европы и Соединенных Штатов (то есть той части нового континента, которая действительно стала новым миром) разошлись. Какой бы образ Америки ни был у Европы, этот образ никогда уже не мог снова стать моделью или направляющей идеей для всего, что делалось или происходило в Соединенных Штатах.

С тех пор как эта часть европейского человечества перестала быть колонией, составила Конституцию и провозгласила себя независимой республикой, Америка была и мечтой, и кошмаром Европы. Вплоть до последней трети XIX века содержанием этой мечты была свобода и от нужды, и от угнетения и утверждение самостоятельности и власти человека вопреки весу прошлого, того прошлого, которое в силу власти политических институтов и традиции духовного наследия представлялось препятствующим полному развитию новых сил XVI–XVII веков. В то же время сама мечта была кошмаром для тех, кто опасался таких современных процессов развития, и решение о том, является ли Америка мечтой или кошмаром зависело в первую очередь не от конкретных впечатлений в нашей стране, но от политических взглядов пишущего, как они проявлялись в его позиции по отношению к конфликтам и спорам в его родной стране.

Так разошлись пути Европы и Америки. Но образ Америки, каким он просвечивает в записках путешественников и романах, стихотворениях и политических трактатах, никогда не был чужим или экзотическим, как образы Африки, Азии или островов южной части Тихого океана. Вместо этого он оставался иногда фантастически преувеличенной или искаженной картиной реальности, где большинство современных характеристик европейской цивилизации развились в почти совершенной чистоте.

Таким отношение к Америке было прежде всего у самого Токвиля, на что вполне открыто указывало название его труда – «Демократия в Америке». Вся книга свидетельствует о том, что его интерес к функционированию демократии как возможности – или даже необходимости – для Европы, был больше, чем интерес к описанию зарубежной страны. Он приехал в Америку чтобы выучить истинный урок французской революции, выяснить, что произошло с человеком и обществом в беспрецедентных условиях равенства. Он рассматривал Соединенные Штаты как большую и прекрасно оборудованную лабораторию, где испытывались самые современные последствия европейской истории. Он был уверен, что Европа, если не весь мир, будут американизированы; но он никогда бы не подумал, что этот процесс может каким-то образом противопоставляться европейскому развитию, как если бы Америка и Европа имели разное происхождение и исторические судьбы.

Для Токвиля американцы не были молодым народом, в сравнении с которым европейцы могли бы вызывать в памяти гордость прошлым и цивилизацией или, в зависимости от обстоятельств, чувствовать себя уступающими в жизнеспособности. Американцы, говорил он, «очень древний и весьма просвещенный народ, который очутился в новой, бескрайней стране». Если бы американцы сказали ему, а они действительно даже тогда вполне вероятно могли бы это сделать, что «американская нация, в ее сегодняшнем состоянии, была вытесана из лесов в сравнительно недавние времена, когда блестящие и сложные цивилизации уже существовали… многие века» (как сказал в начале этого года в New York Times Magazine Роберт Трамбулл), он мог бы ответить, что происхождение этого заблуждения относительно юности кроется в идеях XVIII века о «благородных дикарях» и очищающем воздействии нецивилизованной природы, а не в реальном опыте первых переселенцев и колонизации. Или, иначе говоря, только потому, что новое историческое сознание Запада применяло метафору биологической жизни индивида к существованию наций, европейцы, как и американцы, могли обманывать себя фантастической идеей о второй молодости в новой стране.

Как бы то ни было, Токвиль приехал в Америку для того, чтобы посмотреть на «образ самой демократии, ее основные свойства и черты характера, ее предрассудки и страсти. Я хотел постичь ее с тем, чтобы мы по крайней мере знали, что от нее можно ожидать и чего следует опасаться». Принцип равенства, отнюдь не имевший корней на новом континенте, был, в политическом плане, самым важным и самым поразительным результатом всех великих событий «последних семи веков» европейской истории. С точки зрения современной Европы и развития современной эпохи Соединенные Штаты были более старой и более опытной страной, чем сама Европа. Токвиль был настолько уверен в своем представлении об Америке как продукте европейского развития, что рассматривал даже строго внутриамериканские процессы, например миграцию на Запад, как поток, который начался «в центре Европы, пересек великий океан и двинулся через пустынные земли Нового Света».

В своих деталях воззрения Токвиля могут быть спорными и нуждаются в корректировке. Но в общем и целом они подтверждаются тем историческим фактом, что Американская Республика обязана своим происхождением величайшему приключению европейского человечества, которое, в первый раз после крестовых походов и на пике развития системы европейских национальных государств, взялось за новое предприятие, дух которого оказался сильнее всех национальных различий.

Токвиль является величайшим, но не единственным автором прошлого века, который рассматривал Новый Свет как итог давней истории и цивилизации. Сегодня такое представление явным образом отсутствует как элемент европейского образа Америки. Все другие мнения писателей XIX века, равным образом их прозрения и ошибки, мечты и кошмары, каким-то образом сохранились, хотя и деградировали в клише, банальность которых делает почти невозможным серьезное рассмотрение постоянно растущей литературы на эту тему. Но сегодня считается, что США имеют не больше отношения к Европе, чем любая другая страна, и зачастую заметно меньше, чем Россия, или даже Азия, которые европеизируются благодаря марксизму – с точки зрения значительного сегмента европейского общественного мнения, не ограничивающегося только коммунистами или попутчиками.

Имеется много причин для этого нынешнего отдаления. Среди них – американская изоляция, которая, до того как стала политическим лозунгом, на протяжении более чем столетия была политической реальностью. В этом отношении европейский образ Америки как посторонней и не связанной с развитием Европы имеет свое происхождение в Америке. Однако имеется намного более бесспорная причина, которая очень полезна для объяснения того, почему Европа так часто будет претендовать на более близкое родство с неевропейскими государствами, чем с Америкой; это колоссальное богатство Соединенных Штатов.

Америка действительно является «страной изобилия» почти с начала своей истории, и относительное благополучие всех ее обитателей глубоко впечатляло даже первых путешественников. Общий высокий уровень жизни (который не мешал формированию гигантских состояний и не оказывался из-за них под угрозой) был виден с самого начала и справедливо рассматривался в связи с политическими принципами демократии и сопутствующим экономическим принципом, согласно которому ничто не должно быть столь дорогим, как индивидуальные услуги, и ничто не должно быть столь благодарным, как человеческий труд. Также верно, что всегда присутствовало ощущение, что различия между двумя континентами были больше, чем национальные различия в самой Европе, даже если реальные цифры этого не подтверждали. Тем не менее в какой-то момент (возможно, после того как Америка вышла из своей длительной изоляции и вновь стала одним из главных предметов внимания Европы после Первой мировой войны) это отличие между Европой и Америкой изменило свое значение и из количественного превратилось в качественное. Теперь это был вопрос не о лучших, а о совершенно иных условиях, что делало понимание практически невозможным. Как невидимая, но очень реальная китайская стена, богатство Соединенных Штатов отделяет их от всех остальных стран планеты, как оно отделяет американского туриста от обитателей посещаемых им стран.

Мы все знаем из личного опыта, что дружба подразумевает равенство. Хотя дружба может выравнивать существующие природные или экономические неравенства, есть предел, далее которого такое выравнивание абсолютно невозможно. По словам Аристотеля, не может существовать никакой дружбы между человеком и богом. Это же верно для отношений между государствами, где уравнивающая сила дружбы не действует.

Между странами некоторое равенство условий, хотя и не их тождественность, необходимо для понимания и откровенности. Проблема с богатством Америки в том, что, в какой-то момент оно перешло ту черту, где понимание со стороны других народов и, если быть более точными, тех, кто населяет родные страны многих американских граждан, больше не кажется возможным и где даже личные дружеские связи с живущими за океаном поставлены под угрозу.

Боюсь, что ошибаются те, кто верят, что эту ситуацию легко исправить при помощи планов Маршалла или «Четвертого пункта программы Трумэна». В той мере, в какой материальная помощь мотивирована подлинной щедростью и чувством ответственности, выходящими за рамки более очевидных политических и экономических интересов американской внешней политики, она принесет нам не более чем сомнительную благодарность, которую благотворитель ожидает, но обычно не получает от объекта своего благодеяния.

Недоверие к американским намерениям, страх быть вынужденным принять участие в нежелательных политических действиях, подозрение в коварных мотивах, когда помощь предоставляется без привязки к политическим условиям – все это достаточно естественные вещи и для того, чтобы их вызвать, не требуется никакой враждебной пропаганды. Но здесь затрагивается и нечто большее. В данном случае, как и при всех благодеяниях, прерогатива действий и суверенность решения принадлежит благотворителю, и поэтому, еще раз цитируя Аристотеля, вполне естественно, что благотворитель будет любить своих благополучателей больше, чем они его. Когда они пассивно страдали, он что-то сделал; они стали, так сказать, его произведением.

К этим реальным проблемам в международных отношениях Америки коммунистическая пропаганда добавляет явно ложное обвинение в том, что Соединенные Штаты стали богатыми благодаря империалистической эксплуатации, и еще более очевидную фантазию классовой экономики, где массы вынуждены трудиться не покладая рук, но при этом оставаясь в нищете. Эта ложь легко опровергается реальностью, и она не продержится столь долго, как недавняя и более опасная попытка перевести Марксово разделение между капиталистами и пролетариатом на язык международной политики. Эта интерпретация делит страны мира на имущие и неимущие и, согласно ей, единственная страна, попадающая в первую категорию, это, конечно, Соединенные Штаты. К сожалению, этот образ Америки может опираться на некоторый массив опыта, и сейчас он, в свою очередь, опасно подкрепляется некоторыми подходами и идеологиями «американизма» в Соединенных Штатах. Боюсь, что они намного более распространены и выражают более общее настроение, чем традиционный изоляционизм или имеющее ограниченную привлекательность движение «Америка в первую очередь». За рубежом антиамериканизм, который является другой стороной этой монеты, на самом деле намного более опасен, чем все тирады против империалистической, капиталистической страны, ставшие шаблонными приемами коммунистической пропаганды, именно потому, что сопровождается ростом «американизма» в США.

Вопрос о богатстве Соединенных Штатов нетривиален, и на международной арене, вероятно, представляет собой одну из серьезнейших политических проблем долгосрочного плана. Начинает казаться, что последовательное развитие принципа равенства при огромном природном изобилии так изменило условия жизни человека, что граждане США принадлежат species sui generis. Не улучшается эта ситуация и тогда, когда средний американский турист наивно полагает, что такое же чудо может произойти в других странах, если только их населению хватит мудрости принять американские институты и американский образ жизни.

Возможно, от среднего американца не стоит ожидать понимания того, что, хотя равенство условий распространяется по всему миру, это выравнивание примет иной ход и потребует иных мер в странах, где нет естественного изобилия американского континента. Более важно, что неспособность понять обстоятельства друг друга стала проявляться в нашей внешней политике. Многие из неприятных моментов в современных британско-американских отношениях могут быть объяснены этими причинами. Это старая история; ничто не кажется столь трудным для понимания и не стоит так прямо на пути дружбы, как радикальные различия во внешних обстоятельствах.

Это всегда было бедой богачей – попеременно то слышать лесть, то подвергаться оскорблениям – и по-прежнему оставаться непопулярными, независимо от того, насколько они щедры. То, что американцы за рубежом сталкиваются с этим старым как мир отношением, не вызывает ни удивления, ни тревоги. Но совершенно другое дело, что в классовой структуре тех европейцев, которые симпатизируют Америке, и тех, которые нет, недавно произошел радикальный сдвиг.

В течение столетий Америка была мечтой для низших классов и свободолюбивых людей Европы. В то же самое время она оставалась кошмаром для богатой буржуазии, аристократии и некоторой категории интеллектуалов, видевших в равенстве угрозу культуре, а не обещание свободы. Для многих представителей низших классов Европы ограничения на иммиграцию, введенные после Первой мировой войны, положили конец их надеждам на решение проблем путем эмиграции в Америку. Для них Америка впервые стала буржуазной страной, а ее богатство сделалось столь же недоступным, как богатство своей собственной буржуазии.

После Второй мировой войны эта ситуация стала еще более острой, так как политика Соединенных Штатов сначала поддерживала повсеместное восстановление или сохранение статус-кво, а затем заняла недружественную позицию по отношению к мирным и в целом умеренным и контролируемым социальным изменениям в Великобритании при власти лейбористов. С тех пор Америка кажется не просто богатой настолько, что превосходит самую буйную фантазию, но решительно поддерживающей интересы богатых по всему миру. Конечно, это не было ни целью, ни результатом американской политики за рубежом, и менее всего в Европе, где план Маршалла был выгоден всем классам населения, а американские должностные лица часто делали все возможное, чтобы найти какие-то средства для исправления худших социальных несправедливостей. Тем не менее впечатление складывалось именно такое. В результате симпатии к Америке сегодня могут обнаруживаться, вообще говоря, среди тех людей, которых европейцы называют «реакционерами», тогда как антиамериканская позиция является одним из лучших способов зарекомендовать себя либералом.

Антиамериканские настроения, конечно, эксплуатируются коммунистической пропагандой, как и все другие проблемные темы. Но считать их продуктом пропаганды – значит серьезно недооценивать, насколько они укоренены в народе. В Европе они уже вполне могут стать новым «-измом». Антиамериканизм, несмотря на его негативную пустоту, угрожает стать содержанием европейского движения.

Если верно, что каждый национализм (хотя, конечно, не рождение каждой нации) начинается с реального или сфабрикованного общего врага, то сегодняшний образ Америки в Европе вполне может стать началом нового панъевропейского национализма. Наша надежда на то, что возникновение федеративной Европы и распад нынешней системы национальных государств сделает сам национализм принадлежностью прошлого, могут быть необоснованно оптимистичны. На более низовых уровнях (конечно, не в дискуссиях государственных деятелей в Страсбурге) движение за объединенную Европу недавно продемонстрировало отчетливо националистические черты. Граница между этим антиамериканским европеизмом и очень здоровыми и необходимыми усилиями по созданию федерации европейских государств становится еще более нечеткой, потому что в борьбу вступили остатки европейского фашизма. Их присутствие напоминает каждому, что после бесполезных жестов Бриана в Лиге Наций именно Гитлер начал войну с обещанием ликвидировать устаревшую европейскую систему национальных государств и построить объединенную Европу. Широко распространенные и расплывчатые антиамериканские настроения нашли свою политическую кристаллизацию именно здесь. Поскольку Европа явно больше не желает видеть в Америке то, на что ей следует надеяться или чего бояться в своем будущем развитии, она склонна рассматривать создание европейского правительства как акт эмансипации от Америки.

Американизм на одной и европеизм на другой стороне Атлантики, две идеологии, обращенные друг к другу, борющиеся друг с другом и, прежде всего, похожие друг на друга как и все кажущиеся противоположными идеологии – это, возможно, одна из стоящих перед нами опасностей.