За столом с Гитлером

«Застольные разговоры Гитлера» – этот больше вводящий в заблуждение, чем что-то проясняющий документ недавней истории, по-видимому, является первой публикацией, заказанной Германским институтом истории национал-социалистического периода в Мюнхене. Выбор темы и форма публикации вряд ли могли быть менее удачными. Само название, вместе с его досадной аллюзией на «Застольные беседы» Лютера, аллюзией, подчеркиваемой профессором Риттером в его предисловии, предполагает тенденцию к прославлению «великого человека», в чьих чертах мистер Пикер усматривает вечную сущность всех диктаторов и «огромные возможности, которые революционные люди действия открывают для развития человечества». Какой бы уклончивой и неявной ни была эта тенденция у двух редакторов, она становится очень выраженной при прочтении этой книги. Клятвенные заверения профессора Риттера, что Гитлер был виновен в «многочисленных ошибках, преувеличениях и фальсификациях исторической истины», вероятно, не насторожили бы читателя более обычного, если бы появились на более видном месте, чем в послесловии, напечатанном мельчайшим шрифтом. Поскольку какие-либо комментарии вообще отсутствуют, Гитлеру позволяется, как если бы он был жив, говорить свободно и без возражений. Результатом этого, конечно, может быть только пропаганда Гитлера, поддержка германского неонацизма, которую профессор Риттер и заказавший издание институт предположительно осуществили непреднамеренно, но которая, вероятно, стала не столь уж неожиданным побочным продуктом для мистера Пикера, на чьих записях преимущественно основывается публикация.

Главная причина того, почему эта публикация вряд ли «выведет на свет истину или, по крайней мере, значительную ее часть» кроется в характеристиках той компании, в которой велись эти разговоры. Она состояла из военных советников Гитлера, вместе с которыми он принимал пищу в штабе с июля 1941 г. (то есть вскоре после нападения на Советский Союз) до августа 1942 г. (то есть до начала Сталинградской битвы). После этого времени «вопрос о том, кто несет ответственность за двойное наступление на Сталинград/Кавказ» породил между Гитлером и армией «разногласия, которые так никогда и не разрешились». Это ознаменовало конец совместных трапез.

Таким образом, мы имеем здесь не искренние мнения Гитлера и изложение его планов, которые он достаточно часто выражал в других кругах, а, наоборот, речи, специально адаптированные для слуха военных, речи, которыми он надеялся убедить их в своих национальных целях и осторожно подготовить к своим реальным планам. Иными словами, эти «застольные беседы» были пропагандой с самого начала, и, прежде всего, националистической пропагандой, предназначенной для одурачивания склонных к национализму элементов населения. Это намерение ввести в заблуждение абсолютно очевидно, поскольку планы и мнения, выраженные в беседах, находятся в явном противоречии с действиями, осуществленными в то же самое время по приказам Гитлера. Задачей комментатора должно было быть не столько исправление всегда встречающихся довольно незначительных ошибок, сколько демонстрация, посредством текущего сопоставления с приказами фюрера и записями других бесед, которые велись в то же самое время в штабе, намеренно двойственной природы этих бесед. Такие комментарии не только избежали бы увековечивания ложной националистической гитлеровской пропаганды, но и стали бы подлинным источником по современной истории.

Конечно, не дело рецензии давать такие комментарии задним числом. Несоответствие между гитлеровской пропагандой ad usum delphini и политикой, которую он проводил на самом деле, как и следовало ожидать, было наиболее поразительным в вопросе об «искоренении» евреев и восточноевропейских народов. В 1942 г. Гитлер говорил о своем плане переселить евреев на Мадагаскар или (в новой версии) в Лапландию или Сибирь, хотя с начала русской кампании, то есть с весны 1941 г., истребление евреев было делом решенным и проводилось в жизнь. Подразделения, предназначенные для «работы по искоренению» были сформированы за четыре недели до нападения на Россию, и мы знаем из показаний командиров этих подразделений, которые они давали под присягой, что летом 1941 г. в ходе массовых расстрелов было убито более трехсот тысяч евреев. К этому времени стало ясно, что погромов, проводимых с помощью «надежного населения», будет недостаточно для «полного уничтожения евреев». Уже осенью 1941 г. архитектору и штандартенфюреру СС Блобелю было приказано разработать план конструкции газовых камер. В то время как Гитлер непринужденно общался со своими генералами о подходящих местах расселения евреев и о возможности того, что даже евреи могут быть порядочными людьми, этот план был ему представлен и «немедленно одобрен». Первые передвижные газовые камеры были готовы весной 1942 г. и применялись с тех пор вплоть до конца войны.

Полагался ли Гитлер более на свое «обаяние» или на свою реальную способность ограждать себя от столкновения с фактами, может оставаться открытым вопросом. Некритическая публикация его пропагандистских застольных речей в любом случае будет поддержкой для исторически совершенно несостоятельной сказки о «хорошем» Гитлере, который ничего не знал о делах «злого» Гиммлера. Эта сказка обязана своим существованием тем старым партийным друзьям Гитлера (к примеру, Вильгельму Фрику, но также и Альфреду Розенбергу), которые пытались возражать против «нового курса» Гиммлера. Сам Гитлер числил этих старых товарищей среди тех, кто «не смог приспособиться» и отпрянул назад, «когда работа партии продвинулась намного дальше, чем они могли понять или представляли себе». Бесчисленные документы однозначно опровергают эту старую сказку. Некоторые подзаголовки в рассматриваемой публикации, по-видимому, говорят о том, что редакторы незнакомы с этими документами: к примеру, на странице 66: «Гиммлеровская политика забрасывания сетей для расово чистых: Нет». Этот подзаголовок, пытающийся установить разницу между Гитлером и Гиммлером, тем более подозрителен, что ему противоречит фрагмент в самом тексте на странице 122. В разделе с подзаголовком «Собирание германцев» Гитлер говорит, что следует «как магнитом извлечь из германских народов самые лучшие, так сказать, металлические элементы, стальных людей и притянуть их к себе».

Магнитом в этом случае, конечно, могли быть только войска СС под командованием Гиммлера. «Стальными людьми» были голубоглазые и светловолосые дети, которых нацисты намеревались отобрать у их родителей и воспитывать в Германии. И наконец, давно пора самым решительным образом напомнить людям, что первым шагом во всем этом процессе массовых убийств был личный приказ Гитлера. Изданный 1 сентября 1939 г., он предписывал рейхсляйтеру Боулеру и врачу Брандту убивать всех «неизлечимо больных» (речь шла не только о душевно больных!). Массовые убийства, инициированные Гитлером и организованные Гиммлером, были не «революционным эксцессом», осуществленным одной частью партии, а логическим следствием ее идеологии.

Среди многих уступок «буржуазным предрассудкам» все еще относительно респектабельных людей вообще и армейскому «кодексу чести» в частности, которые Гитлер делал в разговорах с офицерами, его ремарки о «порядочных евреях» и «неизбежных невзгодах» для индивида тем более поразительны, так как он сам часто высмеивал эти фразы и присущее им отсутствие «логического» мышления. Также забавны его заявления о том, что он не выносит шпионажа и полицейской слежки, если вспомнить, сколь многим он обязан в своей карьере успешному шпионажу после Первой мировой войны, и, хотя история вряд ли наделит его статусом «великого человека», он, возможно, будет рассматриваться будущими поколениями как создатель одной из величайших систем шпионажа в мире. Но, как кажется, его партнеры за столом готовы были проглотить все, что угодно. Льстивые ремарки принимались за чистую монету даже тогда, когда явно противоречили их повседневному опыту. Говоря об исполнительной власти в государстве, Гитлер помещал во главе нее армию, и это тогда, когда почти все его генералы жаловались, что верховное командование очевидным образом принадлежит службе безопасности и ее полицейским силам. Затем в этих же беседах о шпионской деятельности Гитлер однажды позволил себе расслабиться и сказал то, что действительно думал: «И в задачу министерства иностранных дел, собственно говоря, входит выведать, какой выход будет пытаться найти Англия [летом 1942 г.]. Но вряд ли это можно будет сделать иначе, как завязав любовную интрижку с дочерью Черчилля, а министерство иностранных дел, то есть его дипломаты, несомненно, проявили слишком много колебаний по поводу того, чтобы завязать такую связь в подходящее время».

То, что «спонтанные вспышки» явно нехарактерны для этих разговоров (как говорит мистер Пикер; он действительно так думает?), становится очевидным, когда Гитлер говорит о пожаре в рейхстаге. Он невозмутимо развертывает старую пропагандистскую ложь о коммунистах, совершивших поджог, хотя через день после пожара весь Берлин знал, что произошло на самом деле. Через месяц об этом знала вся Германия, а через год – весь мир. Геринг, один из тех, кого не беспокоила щепетильность в таких вопросах, затронул этот всем известный факт, когда в декабре 1934 г. сказал, что нацисты не нуждались в поджоге рейхстага, чтобы избавиться от коммунистов. Но, конечно, не сказал, для чего он был нужен. Это становится ясным из протоколов заседаний имперского кабинета министров от 30 января и 15 марта 1933 г., которые ныне доступны. Большую озабоченность вызывал вопрос о том, как получить необходимое в рейхстаге большинство в две трети голосов, чтобы принять Закон о чрезвычайных полномочиях, с помощью которого можно было бы обойти Веймарскую конституцию и передать законодательные функции от рейхстага имперскому правительству. Нужно было убрать голоса коммунистов. И Гитлер, в ночь поджога находившийся в редакции Volkischer Beobachter, чтобы проследить, что репортаж об этом событии будет должным образом отредактирован, был единственным человеком, который ничего об этом не знал?

О реальных планах и идеях Гитлера больше, чем из его «Застольных бесед», можно узнать из произнесенной в ноябре 1937 г. «Секретной речи перед будущими политическими лидерами в замке Тевтонского ордена в Зонтхофене», приведенной в приложении. Здесь Гитлер выступает перед нацистами, а не перед реакционными военными, чьи чувства он должен был учитывать. Тщательное сравнение этой речи с застольной болтовней демонстрирует важнейшие и очевидные несоответствия в принципиальной позиции Гитлера, несоответствия, которые, к сожалению, ускользнули от внимания профессора Риттера, из-за того, что он был так ошеломлен этим «смешением добрых и злых мотивов, благородного с низким…» и потому что он вполне мог себе представить, какое «мощное воздействие [эта речь] должна была оказать на этих молодых людей». (Может ли Риттер до сих пор не знать, что за особую породу представляли собой эти «молодые люди», из которых Гиммлер впоследствии набирал свои самые верные войска? Если в «Застольных беседах» постоянно подчеркивается важность государства, в речи говорится, что нацисты считают «фундаментально важной идею не государства, а единого народного сообщества». Если в «Застольных беседах» никогда не говорится о распространении завоевательных планов Германии за пределы Европы, в речи содержатся открытые отсылки к «мировой империи». И если «понятие нации», к которому Гитлер совершенно негативно относился в Mein Kampf, занимает важное место в «Застольных беседах», в речи говорится только о «понимании важности крови и расы». Насколько даже на нижних уровнях нацистского руководства сознательно избавились от упоминаний обо всем «национальном» наглядно видно по протоколам конференции, состоявшейся в берлинском штабе СС в январе 1943 г., на которой было предложено полностью отказаться от использования слова «нация» из-за его либерального оттенка.

При правильном рассмотрении этих застольных разговоров, то есть, в сущности, как гитлеровской пропаганды, нацеленной на армию, становится ясно, почему в разгар войны и беспрецедентных усилий по искоренению он выступает здесь в гораздо более примирительном тоне, чем во время разговоров с представителями вермахта в мирное время. Очевидно, что он острее нуждался в армии и ее генералах во время войны, чем в мирное время, и его словесные уступки становились тем более необходимыми, чем больше его действия им противоречили. Это, к примеру, объясняет, почему речи Гитлера в ноябре 1937 г. перед Бломбергом, Фричем, Редером, Нейратом, Герингом и Госсбахом гораздо лучше позволяют понять, какую политику нацисты будут впоследствии проводить во время войны, чем его болтовня тогда, когда осуществление этой политики было в полном разгаре. В этой речи Гитлер постоянно подчеркивал, что целью Германии было не завоевание иностранных народов, а приобретение земли без населения. И он добавлял, что незаселенных земель не бывает и что завоеватель всегда столкнется с кем-то, кому она принадлежит. Отсюда следовало, что германская армия должна была сделать заселенные территории совершенно безлюдными. Конечно, вермахт не должен был заниматься разработкой методов такого опустошения. Этим должны были заниматься другие, более важные органы исполнительной власти.

Таким образом, это во многих отношениях своеобразная книга. Она издана редактором, который не хочет «ни обвинять, ни защищать, ни осуждать, ни прославлять» человека, осуществившего массовые убийства; который не знает, что содержание исторического и политического источника определяется моментом, когда определенные вещи говорятся определенной аудитории; который не считает необходимым в сносках тщательно задокументировать несоответствия, чтобы установить, о чем же на самом деле говорит источник; который, спрятав все факты и действия за завесой поистине необычайной братской любви, затем утверждает, что хотел «показать вещи такими, какими они действительно были»; который, затем, таким мелким шрифтом, что вряд ли кто-то будет это читать, извиняется за то, что не исправил «ошибки», потому что это потребовало бы слишком много места; который, однако, затем дает соредактору достаточно места, чтобы лепетать о шестом чувстве Гитлера и выражать свое восхищение Евой Браун; и который, наконец, оставляет место для защиты чести Ялмара Шахта.

Но если читать эту книгу глазами историка, в одном отношении она дает бесценный материал: она показывает с предельной ясностью бесспорное превосходство Гитлера над его окружением и особое качество «странной харизмы, исходившей от Гитлера таким повелительным образом», что даже редакторы его текстов не смогли избежать ее влияния.

Проблема харизмы Гитлера относительно легко разрешима. Она во многом тождественна тому, что профессор Риттер называет «фанатичной верой в себя, которая была у этого человека», и базировалась на хорошо известном, основанном на опыте факте, который Гитлер явно понял очень рано, а именно, что современное общество в своей отчаянной неспособности формировать суждения примет любого индивида за того, кем он себя считает и кем провозглашает, и будет судить о нем на этой основе. Чрезвычайная самоуверенность и демонстрация самоуверенности в свою очередь вызывает у других веру; претензии на гениальность пробуждают в других убежденность, что они действительно имеют дело с гением. Это всего лишь извращение старого и обоснованного правила любого хорошего общества, согласно которому каждый должен быть способен показать, кто он есть и преподнести себя в должном свете. Извращение происходит тогда, когда социальная роль становится, так сказать, произвольной, когда она полностью отделяется от реальной человеческой сущности, более того, когда последовательно разыгрываемая роль без сомнений принимается за саму сущность. В такой атмосфере становится возможным любое мошенничество, так как не остается вообще никого, для кого различие между подлинностью и мошенничеством по меньшей мере что-то значит. Поэтому люди становятся жертвами суждений, высказываемых как нечто неопровержимое, поскольку тон неопровержимости избавляет их от хаоса бесконечного множества совершенно произвольных суждений. Важно, что неопровержимость тона не только убедительнее содержания суждения, но и что содержание суждения, объект суждения становятся иррелевантны. Тирады Гитлера о вреде курения, по-видимому, оказывали не менее завораживающее воздействие на его слушателей, чем его речи о Наполеоне I или его взгляды на мировую историю. Чтобы верно оценить этот феномен харизмы Гитлера, необходимо помнить, что в нашем сегодняшнем обществе на самом деле нетрудно создать вокруг себя ауру, которая одурачит любого – или почти любого – подпавшего под ее влияние. В этом отношении Гитлер вел себя точно так же, как многие менее талантливые шарлатаны. Само собой разумеется, что при этих условиях правило хорошего воспитания, говорящее о том, что не следует бахвалиться, должно быть безжалостно отброшено. Чем больше вульгарная практика неудержимого самовосхваления распространяется в обществе, по большей части все еще придерживающемся правил хорошего воспитания, тем более мощным будет ее воздействие, и тем легче это общество можно будет убедить, что только действительно «великий человек», о котором нельзя судить в рамках обычных норм, может набраться мужества нарушить правила, столь священные, как правила хорошего воспитания. Иными словами, Гитлер намного больше очаровывал генералов и других членов хорошего общества, чем «старых бойцов», вышедших, подобно ему, из черни.

В хаосе, создававшемся неспособностью формировать суждения, превосходство Гитлера далеко выходило за рамки очарования, просто «харизмы», которой может обладать любой шарлатан. Осознание социальных возможностей, которые предоставляла современная неспособность судить, и способность их эксплуатировать, подкреплялось куда более важным пониманием, что в хаосе мнений современного мира простой смертный мечется от одного мнения к другому, не имея никакого понятия, чем они отличаются друг от друга. Из собственного опыта Гитлер знал, в какой водоворот затянут современный человек, каждый день меняющий свою политическую или иную «философию», выбирая из предлагаемых ему вариантов, а сам он ничего не может с этим поделать. Он сам был тем читателем газет, о котором он говорил, что «в городе, [где есть] двенадцать газет и каждая сообщает об одном и том же событии по-разному… он в конце концов придет к заключению, что все это бессмыслица». От такого читателя газет и его отчаяния Гитлера отличает лишь то, что он однажды обнаружил, что если держаться одного из текущих мнений и развивать его (как он любил говорить) с «ледяной» последовательностью, то каким-то образом все снова станет на свои места. Реальное превосходство Гитлера состояло в том, что у него всегда на все было свое мнение, и в том, что это мнение всегда великолепно встраивалось в его общую «философию». В этом социальном контексте (и только в нем) превосходство действительно усиливается благодаря фанатизму, поскольку очевидные и доказуемые ошибки больше не могут его подорвать. Тотчас восстанавливать свои позиции, несмотря на любые ошибки, можно не только когда у тебя есть мнение, но и когда ты его твердо придерживаешься и, следовательно, обладаешь способностью к суждению. А в политике, где необходимо все время действовать и, следовательно, все время делать суждения, действительно в практическом смысле правильно и более выгодно приходить к какому-то суждению и следовать какому-то курсу действий, чем не судить и не действовать вообще.

Не судить и не действовать вообще есть состояние, искренне желаемое многими в современном мире. Тем не менее аргумент Гитлера, что «человек в маленькой деревне [не может] судить о жизненных вопросах, касающихся целых континентов», подобен аргументу о том, что ожидать политической проницательности и решений от такого человека – это все равно, что посадить за руль машины человека, который не умеет водить, имел большее воздействие в Германии и звучал там более убедительно, чем в других странах. Этот старый стандартный аргумент противников демократии подкреплялся необычайно сильной традицией политической пассивности и не менее необычайно сильной традицией труда и чистого производства. Вместе эти традиции делали вполне правдоподобным странное приравнивание чисто технической способности и чисто человеческой деятельности, последняя из которых всегда неизбежно имеет дело с вопросами о правильном и неправильном. Как только нравственная основа для суждений о правильном и неправильном, какой бы расплывчатой она ни была, начала рушиться, следующим шагом стала оценка социальных и политических действий, основанная на технических и трудовых стандартах, чуждых по своей сути этим обширным сферам человеческой деятельности.

Вместе со всеми этими прозрениями, которые естественным образом пришли к европейским вождям черни со времен Наполеона III, и необычайным мастерством в их использовании, Гитлер также обладал острым умом, превосходящим средний уровень, и подлинной, пусть даже очень ограниченной, способностью к суждению, которая в своих пределах действовала вполне хорошо. Гитлеровские оценки международных отношений в Европе были почти всегда верны. Его комментарии по поводу европейской истории часто были действительно превосходны – особенно его замечания относительно ошибок Наполеона I, которому не следовало менять титул первого консула на императорский и смешивать семейные дела с политикой. Его суждения о людях часто были проницательны и забавны, но его суждения терпели полный провал там, где дело касалось англосаксонских стран. Там он неправильно понимал каждое событие и каждую ситуацию. Его представления об Америке были настолько нереалистичны, что он хлопнул себя по ноге от удовольствия, когда узнал, что Америка вступила в войну. Он не понимал даже самых примитивных властных отношений. Откуда ему было понять, что для англосаксонских народов договоры вовсе не являются всего лишь клочками бумаги?

С момента своего появления в начале XVIII в., расизм всегда был так тесно связан с презрением к своему народу, что в замечании Гитлера, о том что, по его мнению, немецкий народ вполне заслуживает гибели, если не сможет выиграть войну для него, нет ничего удивительного. Большее удивление вызывает его неприкрытое презрение к великим культурным достижениям тевтонов. При помощи всей тогдашней системы фольк-археологии эти достижения вытаскивались на свет божий всеми правдами, неправдами и фальсификациями. Вполне ясно, что его более не удовлетворяла «тевтонская» концепция (не более чем ранее концепции «германского» и «нации»), и он практически всерьез рассуждал об «арийцах», к которым также с уверенностью можно было отнести греков. Показательно, что, когда он положительно высказывался о тевтонах, он ни слова не говорил о немцах. Вероятно, он хотел постепенно избавить своих слушателей – уже привыкших к разговорам о народе, но все еще обремененных «патриотическими и национальными предрассудками» – от их узкого национализма.

Если определять логику как способность навязывать выводы, полностью пренебрегая реальностью и опытом, то величайшим даром Гитлера – даром, которому он обязан своим успехом и который привел его к падению, – была чистая логика. Когда он говорит, к примеру: «Мышление существует только в процессе отдачи или исполнения приказа», он одним этим утверждением выводит главное и верное заключение, которое следует не столько из всех философий власти, сколько из мнения, правящего в хаосе мнений, а именно мнения, что все «бессмысленно». Его слушатели, зачарованные безупречной последовательностью его мировоззрения, несомненно, лишь в редчайших случаях имели достаточно практического воображения, чтобы понять подлинный смысл его непоколебимой логики. Только в самых редких случаях они могли понять, что Гитлер давал, с его точки зрения, совершенно адекватное обоснование организованных убийств, когда утверждал, «что природа уже все сделала и самое разумное – это следовать ее законам»; и когда он добавлял, что, например «обезьяны затаптывают до смерти любого чужака, считая его чуждым своему сообществу». И когда он говорил далее, что «те же правила поведения, что у обезьян, только в гораздо большей степени, действуют и у людей», то имел полное право полагать, что его правильно поняли. Любой, принимавший его посылку о всемогуществе природы, но затем не делавший логического вывода, требовавшего «искоренения» всех, кто был «нежизнеспособен» или «чужд сообществу», любой с такими сомнениями принадлежал к тем слабакам или тупицам, которые «испугались, поняв, что, сказав „а“, уже в силу логики должны сказать „б“ и „в“». И в партии, и вне ее были, конечно, подобные слабаки с их нравственными сомнениями, как были и идиоты, реализовывавшие на практике «совершенно безумный план» строительства цеппелинов, даже хотя «ни у одной птицы нет плавательного пузыря».

В плане политики, природа научила Гитлера только двум «законам». Одним из них было «затаптывание до смерти» других видов для «сохранения [собственного] вида». Другим – «не ценить отдельную жизнь слишком высоко», то есть не было ничего особенного в том, чтобы затаптывать до смерти индивидов и своего вида. Последний принцип он даже считал «божественным законом», единственным, в который склонен был верить. Он демонстрировал божий промысел на примере мух.

Интересные детали мало что меняют в характере этой книги. Учитывая рост неонацизма в Германии и вопиющую неосведомленность немецкого народа относительно событий его недавней истории, задаешься вопросом о том, научит ли Германский институт истории национал-социалистического периода чему-либо эта ошибка и подозрительная популярность этого «источника», препринт которого институт умудрился поместить на страницы иллюстрированного журнала? Подготовит ли он, к примеру, в качестве своей следующей публикации сборник, включающий все заявления, сделанные под присягой командирами подразделений, занимавшихся искоренением, секретные приказы фюрера и протоколы партийных дискуссий в штабе Гитлера? Это те документы, из которых, можно действительно увидеть, «как все было на самом деле».