Лекция в школе Рэнд

Антисталинизм стал кредо тех не очень больших сегментов американской левой интеллигенции, чей искренний интерес к политике пережил суровое потрясение из-за разочарования в русской революции в тридцатые годы, и тех, кто от отчаяния в сороковые годы начал ставить под сомнение основы марксистского социализма в целом. Хотя само это понятие не предполагает какого-либо аргументированного общего подхода к политической философии, как это было с более старыми понятиями «социализм», «либерализм» и «коммунизм», оно представляет собой нечто большее, нежели просто всеохватный лозунг, изобретенный под влиянием момента, чтобы объединить как можно больше людей для одной конкретной цели, людей, которые иначе занимали бы самые разнообразные позиции по политическим проблемам. Напротив, даже хотя антисталинизм не предполагает какой-то политической философии и даже конкретной позиции по отношению к тоталитаризму – вполне можно быть антисталинистом и по-прежнему верить по меньшей мере в диктатуру, если не в тоталитарное правление, – он свидетельствует о некотором климате, особой атмосфере, сложившейся отчасти из конкретных условий Америки и отчасти из более общих исторических и биографических элементов. Это понятие ясно указывает на прошлый опыт, общий для определенного поколения; но оно вряд ли может быть показателем будущих позиций тех, кто принял это кредо.

Предпочтение, отдаваемое понятию «антисталинизм», в отличие от «антибольшевизма» и «антитоталитаризма», весьма существенно. Ни один антинацист не назвал бы себя антигитлеровцем, потому что это означало бы, что он участвовал во внутренней борьбе в нацистской партии, возможно, был коллегой Рёма или Штрассера, но не врагом нацизма. Подобным образом термин «антисталинизм» возник в ходе внутренней борьбы в большевистской партии, когда в двадцатые годы можно было быть за или против Бухарина, за или против Зиновьева, за или против Троцкого, за или против Сталина. Именно отождествление троцкизма с антисталинизмом раздувало эту борьбу внутри российской партии до международных масштабов, и это могло произойти только потому, что радикальные движения во всем мире уже давно так сильно попали под чары и власть Москвы, что их собственные политические дискуссии неизменно следовали российским внутрипартийным линиям. Троцкизм, в своем развитии после исключения Троцкого из партии и высылки его из России, к сожалению, продолжал эту внутреннюю борьбу в российской партии и господствовал над нонконформистскими элементами левых рабочих движений подобно тому, как Москва господствовала в Коминтерне; и это несмотря на то, что к 1930 г. реальный конфликт между Сталиным и Троцким явно стал достоянием прошлого даже в России, когда борьба против так называемого троцкизма утратила собственное значение и использовалась исключительно как средство для тоталитарного господства. Короче говоря, понятие «антисталинизм» не ограничивается тем, что де-факто объединяет вместе всех прежних противников Сталина, независимо от их нынешних политических убеждений. Что еще хуже, сама эта неясность конкретных политических убеждений, с одной стороны, и сосредоточение всех возможных политических проблем в одном лице – оправдывающие шутку «что будет с антисталинистами, когда Сталин умрет?» – с другой, подкрепляет, извращенным образом, сталинское небрежное, но очень специфическое использование термина «троцкизм», в котором он, в отличие от своих врагов, нуждался во вполне практических целях.

Опасность этой терминологии двояка. Ее менее значимый аспект заключается в том, что люди, настроенные действительно антитоталитарно, кажутся всего лишь занявшими неверную сторону в рамках тоталитарного движения, и в том, что из-за существования реальной внутритоталитарной оппозиции, их часто путают с не теми друзьями, противостоящими не тем врагам. Суть не в том, что все бывшие нацисты в Германии сегодня являются пламенными антисталинистами (и я знаю у нас много антисталинистов, которые из-за путаницы в терминологии и мышлении не слишком уверены в том, какую позицию им следует занять по вопросу денацификации), но в том, что, к примеру, Тито несомненно является антисталинистом; и, хотя он со временем, возможно, окажется не тоталитарным диктатором, этот вопрос никоим образом еще не решен.

Большая опасность интеллектуального климата, присущего антисталинизму, кроется в несомненном идейном окаменении этого подхода. Внешнему наблюдателю больше всего бросается в глаза то упрямство, с которым эти интеллектуалы цепляются за свое прошлое, их фундаментальное нежелание переосмыслить свои политические убеждения в свете политических событий и исторического развития последних десяти лет, их беспомощность перед лицом реальности без иллюзорной поддержки политических клише двадцатых годов – которые, конечно, в те годы точно не были клише. В некотором смысле довольно плохо, что все радикальное движение нашего времени было разрушено из-за отождествления с русской революцией и узурпации ею; еще хуже, что фиксация на России пережила разочарование в самой революции. И тот же самый подход, конечно, не становится менее устаревшим, когда молодое поколение, у которого нет даже политического опыта и которое не испытало невзгод, лежащих в основе наших сегодняшних клише, начинает принимать его из-за отсутствия чего-либо другого.

Этот характерный для антисталинистов политический отрыв от реальности и традиционализм представляется тесно связанным с общей политической ситуацией в нашей стране. Все тоталитарные движения, и большевизм сегодня еще больше, чем нацизм десятилетие назад, полностью отсутствуют на американской внутриполитической сцене. Все, что большевизм реально значит сегодня, – это возможная угроза из-за рубежа с использованием шпионажа в стране, в результате чего антисталинисты все чаще мыслят исключительно в категориях внешней политики. Поскольку они оторваны от политики как политического курса и мало интересуются ею, они деградировали до уровня кабинетных стратегов, выстраивающих силы мира за и против Сталина. Этот новый акцент на внешнюю политику есть то, что прежде всего отличает сегодняшний антисталинизм от более ранних форм антитоталитаризма, таких как троцкизм или антифашизм. Хотя фашистские группы никогда не были очень сильны в нашей стране, они тем не менее существовали. Более того, тот факт, что тоталитарным и частично тоталитарным диктатурам фашистского толка к власти иногда помогала прийти местная буржуазия (значение чего серьезно преувеличивалось всеми марксистами), привел американских антифашистов к (правильной или неправильной) вере в то, что «это может случиться здесь», что, естественно, придало им личную заинтересованность в борьбе и открыло некоторые возможности для действий в своей стране. С другой стороны, фашистская опасность из-за рубежа никогда не принималась слишком серьезно даже во время войны; фактически победа в войне стала предрешена в тот момент, когда в нее вступили Соединенные Штаты, и американцы, за очень немногими и незначительными исключениями, знали это.

В этом отношении ситуация в Европе и почти во всем остальном мире была полностью противоположной. Большевизм является не только внешней угрозой со стороны России и ее сателлитов. Опасность так называемой пятой колонны намного более реальна, чем просто шпионаж, и ни одна вдохновляемая нацистами партия, от антисемитских групп в Румынии до партии Дорио во Франции, не могла сравниться в верности, надежности и эффективной управляемости с руководимыми из Москвы коммунистическими партиями. Поэтому просто антисталинизм за пределами Соединенных Штатов имеет определенный националистический оттенок, и он привел многих хороших людей, к примеру, во Франции, в движение де Голля, ибо, несмотря на определенный тоталитарный потенциал и несомненную авторитарность власти де Голля, они предпочитают, даже осознавая эти опасности, свою диктатуру иностранной. С другой стороны, выдающиеся и честные европейцы, чьи биографические и интеллектуальные данные с большой вероятностью сделали бы их бескомпромиссными антисталинистами в Америке, демонстрируют неприятную склонность становиться «попутчиками» и явную враждебность к американской версии антисталинизма.

Иногда полезно посмотреть на себя глазами иностранцев. В данном случае удивительно, как европейцы обнаружили подспудный, не подвергавшийся анализу элемент американского антисталинизма, который сами антисталинисты осознавали лишь наполовину. За упрямым настоянием на том, что Сталин – единственный враг, заслуживающий их гнева, и за наивным исходным допущением, что весь мир можно поделить на сталинистов и антисталинистов, европейцы чувствуют непризнаваемую и никогда не выражаемую приверженность статус-кво в Америке. (Нет нужды говорить, что это подозрение подтверждается, когда американские интеллектуалы несколько неизобретательно отвечают на него нападками на своих европейских друзей, называя их отсталыми, незрелыми и глупыми). Более того, поглощенность антисталинистов внешней политикой заставляет европейцев опасаться, что этот антисталинизм является лишь идеологическим, и поэтому неинтересным сопутствующим явлением раскола на Восток и Запад, раскола, который в случае войны вполне может привести к уничтожению европейского континента, независимо от того, кто победит. Подобным же образом непризнаваемая приверженность антисталинистов статус-кво в Америке легко может быть неверно понята и истолкована как приверженность статус-кво где-либо еще, особенно из-за того, что план Маршалла имел своим неизбежным следствием поддержку шатких без него правительств (особенно во Франции) и вел к реставрации статус-кво в Европе.

Вполне естественно, что в Европе вопрос о войне видится совершенно иначе; великий политический вопрос противостояния свободы и тотального господства затмевается страхом вымирания. Но, что достаточно любопытно, в европейской оценке американской политики и позиций американских интеллектуалов еще более решающую роль играет чисто исторически-интеллектуальная традиция: задолго до тоталитаризма и на протяжении всего XIX в. видные историки и государственные деятели предсказывали войну между двумя будущими мировыми державами – Соединенными Штатами и Россией. Для хорошо образованного европейца трудно не подозревать американского радикала, все политические убеждения которого сосредоточиваются на возможном конфликте с Россией, в скрытых националистических мотивах, ибо он склонен думать об этом конфликте как об исторической неизбежности, независимо от политических режимов. И антисталинизм в его нынешней форме, с его нынешней терминологией и особенно в его нынешней артикулированности, вероятнее всего, будет хорошо совместим с типично европейскими идеологическими подходами к политике. Как представляется, в них поддерживаются те позиции, которые стремятся не столько создавать «третьи силы», сколько держаться подальше от фашизма и коммунизма, Америки и России; во имя полнейшей последовательности страны отождествляются с идеологиями и движениями (раз Россия – коммунистическая, то Америка понимается как фашистская или империалистическая), которые европейцы считают конфликтующими, но не антагонистическими. Этот схематичный и абстрактный образ мысли помогает завоевать идеологически безопасную почву для европейской независимости, причем Европейской с большой буквы (что бы это ни значило), на которой можно твердо стоять.

В этом отношении беда многих европейских интеллектуалов в том, что сейчас, когда долгожданная европейская федерация становится явной политической возможностью, новые группировки мировых держав делают слишком легким применение их прежнего национализма к большей структуре и формирование столь же узкого и шовинистического европейского национализма, каким раньше был германский, итальянский или французский. (И это верно по отношению к лучшим из них, ибо остальные демонстрируют явную тенденцию использовать лозунг Единой Европы для того, чтобы претендовать на лидерство своих наций в Европе). Мы наблюдаем в Европе сегодня своего рода повторение американского изоляционизма; европеизм часто является признаком изоляционистского и высокомерного настроя, а не подлинного понимания политической ситуации (одним из европейцев, очевидно свободных от этой новой версии национализма, является немецкий философ Карл Ясперс; см. его статью в Commentary, November, 1948). Их собственный новый национализм больше всего затрудняет для европейцев понимание того факта, что произошел крах американского изоляционизма, а также всю полноту последствий этого. Если они признают этот факт, то неверно интерпретируют его как начало американского империализма и не смогут понять, что за экспортом американских денег в рамках плана Маршалла последовала всеохватывающая система союзов, Североатлантический договор, а не экспорт американской власти и инструментов насилия. С другой стороны, те, кто готов признать неимпериалистические намерения Америки, будут, вероятно, ожидать от нее отказа от изоляционизма ради Европы и склонны включать ее как некое расширение в новый европейский национализм. Но как только американский изоляционизм остался в прошлом, географическое положение Соединенных Штатов между Атлантическим и Тихим океанами, состав их населения (среди их граждан есть представители всех народов, живущих на земле) и особый характер их республиканских институтов – все это стало благоприятствовать гораздо более широкому пониманию мировой политики.

Из двух европейских подозрений – что американские антисталинисты просто являются более утонченными и менее могущественными защитниками статус-кво и что они могут быть всего лишь идеологической «надстройкой» для национальных интересов их страны во внешней политике – одно кажется настолько же хорошо обоснованным, насколько другое – неоправданным. Бесконечное обсуждение антисталинистами спорного вопроса о том, является ли Советская Россия социалистической страной несколько затемнило тот факт, что антисталинисты, как и остальные американцы, являются глубокими и искренними противниками любой власти, которая функционирует при помощи концентрационных лагерей и тайной полиции и которая стремится к тотальному господству в обществе и тотальному унижению человека. Противостояние этому не имеет ничего общего с мнимым вечным конфликтом российских и американских интересов; напротив, американские интеллектуалы, в отличие от европейских, находятся в блаженном неведении о таких соображениях. Простая причина этого в том, что они знают Америку лучше, чем профессора истории в XIX и XX вв. и другие пророки, которые больше не понимали основ и потребностей этой республики; которые слепо применяли правила, касающиеся последней империалистической стадии европейских национальных государств к политическому образованию, опирающемуся на совершенно различные условия.

Верно, что американский антисталинизм прочно коренится в приверженности американской форме правления или, пользуясь европейской терминологией, в утверждении статус-кво. И нет ничего предосудительного в этой приверженности, за исключением нежелания антисталинистов, в силу их прошлого, признать это и их неспособности выработать собственную политическую философию. Американская республика есть единственное политическое образование, основанное на великих революциях XVIII в., которое выдержало 150 лет индустриализации и капиталистического развития, смогло справиться с подъемом буржуазии и, несмотря на сильные и уродливые расовые предрассудки в обществе, устояло перед всеми соблазнами играть в игру националистической и империалистической политики.

Европейцам очень трудно понять, что это принятие политического статус-кво не является ни конформизмом, ни предательством более ранних радикальных убеждений; ибо то, что не только терпимо или является меньшим злом, но также определенно полно продуктивных и существующих политических возможностей в Америке, нетерпимо и совершенно не подлежит обсуждению в Европе. Сказать европейцам что даже их статус-кво намного лучше, чем то, что они, вероятно, получили бы в случае большевистской революции, несомненно, означает сказать им правду, но это бессмысленная правда, поскольку все знают, что, если не произойдет чуда, статус-кво в некоторых европейских странах сохранить невозможно. Быть на стороне статус-кво там может означать защиту эксплуатации, которая часто не имеет самого элементарного экономического смысла, согласие с чудовищными несправедливостями, принятие бедности и откровенной нищеты для большинства населения. Последовательно цепляться за антисталинизм как единственный политический критерий может означать отрицание борьбы за более высокую заработную плату, лучшее питание, профсоюзы и в общем и целом поддержку довольно возмутительного поведения значительной части привилегированных классов Европы. Только из полного невежества американские антисталинисты рассматривают европейские коммунистические партии как всего лишь группы советских агентов. Коммунистические партии по-прежнему являются массовыми движениями или потенциально массовыми движениями на большей части мира. Их состав имеет мало общего с составом американской компартии.

Но это различие в объективной роли коммунистических партий никоим образом не является единственной причиной неправильного понимания. Действительно, американские антисталинисты ответят на европейское обвинение в том, что они конформисты, подозрением в том, что признаваемые европейскими интеллектуалами угрызения совести по поводу оторванности от масс обусловлены сентиментальной слабостью: подозрение, легко объяснимое американским невежеством относительно реально существующих отношений между интеллектуалами и рабочими в Европе, с одной стороны, и их собственной изоляцией от всех решающих политических сил в нашей стране – с другой. Однако за этими банальными непониманиями кроются более серьезные и труднее находимые источники непонимания, касающиеся структурных различий между Америкой и европейскими странами и различных ролей интеллигенции в них. В некоторых отношениях не Россия, чья политика «железного занавеса» становилась все более жестокой обратно пропорционально ее эффективности, а Америка, со всей ее готовностью быть понятой, является наименее известной страной в сегодняшней Европе.

С европейской точки зрения главная трудность в понимании нашей страны заключается в особых взаимосвязях ее социальных и политических сил, общества и государства. Приезжий из Европы просто не может понять политических реалий Соединенных Штатов, поскольку они очень хорошо скрыты за поверхностью общества, в котором реклама и связи с общественностью умножают все социальные факторы, как зеркало умножает свет, так что яркий фасад предстает ошеломляющей реальностью. Он не может представить себе, что мистер Джонс, который в социальном плане явно является величайшим конформистом в мире и вряд ли даже когда-нибудь говорит о политике, тем не менее в политическом плане является самым независимым созданием с глубоким чувством гражданской ответственности. Для этого приезжего немыслимо, что необычайно сложная система социальных взаимосвязей – установленная куда более гетерогенными группами, чем можно обнаружить в классовой системе, – скрывается за поверхностью, состоящей из наихудших элементов культуры массового общества. Так или иначе обученный марксистскими теориями считать общество осязаемой реальностью, из которой следует выводить действия политических сил, приезжий никогда не был готов к такому положению дел, при котором социальные и политические силы не совпадают и часто даже противоречат друг другу, или в котором политические традиции и представления намного более стабильны и постоянны, чем можно было бы себе представить, судя по внешней стороне общества. Кто мог ожидать, что индивиды, в частной жизни полностью сконцентрированные на успехе и всепроникающем страхе потерпеть неудачу, будут совершенно свободны от идолопоклонства перед политическим успехом, свойственного европейским почитателям истории? Иными словами, приезжий не понимает, что общество XX (а в некоторых отношениях XIX) века живет и процветает на прочной основе политической философии XVIII в.

Проблема с американскими антисталинистами в том, что они воспитаны в тех же марксистских теориях и поэтому, так сказать, теоретически не могут поверить своим глазам. На деле же им хватает здравого смысла, чтобы не быть противниками той формы правления, которая, как они знают, является одним из немногих уцелевших проявлений подлинной политической свободы и одним из еще менее многочисленных гарантов того минимума социальной справедливости, без которого невозможно гражданство. Эта теоретическая слепота имеет много печальных последствий. Почти банальность то, что американские интеллектуалы более изолированы от политической реальности, чем любая другая интеллигенция. Они изолированы от политических сил в своей собственной стране – что европейцы, конечно, очень быстро чувствуют и подчеркивают – не только потому, что американское общество в целом презирает интеллектуалов, но также и потому, что они не смогли выполнить свою особую интеллектуальную функцию – помощи политическому самопониманию и самосознанию страны в целом и критики, на прочном основании политической философии, действий своего собственного правительства. Вдобавок к их особой изоляции американские интеллектуалы являются соучастниками типичной американской изоляции; они живут, так сказать, на счастливом острове и с опасным заблуждением, что условия, которых не существует более нигде в мире, являются «нормальными». Не испытав тоталитарного правления и террора, которые, возможно, являются важнейшим политическим опытом нашего времени, они мало что сделали, чтобы преодолеть разрыв между собой и своими друзьями из других стран, используя один дар, который всегда был прерогативой интеллектуалов – свое воображение.

В основном благодаря теоретической невнятности американских интеллектуалов европейцы могут столь легко обличать их как конформистов. Одно верно: они ни в каком смысле больше не являются, как это было в двадцатые и тридцатые годы, частью революционного движения, и были бы глупцами, если бы по-прежнему оставались в нем. Но, если политически они кажутся «конформистами», они всегда остаются нонконформистами по отношению к обществу, в котором живут. Европейцы редко понимают постоянную напряженность в крайнем культурном и социальном одиночестве людей, которые в качестве интеллектуалов неизбежно требуют от жизни чего-то большего, нежели просто хорошая работа, прекрасный дом и новая машина; и которые, чувствуя себя одинокими, в то же время отождествляют себя со своей страной во всех политических вопросах. Самое печальное, что в своей готовности объяснить приезжим из Европы «прогрессивность» политических институтов своей страны, они чаще всего пренебрегают тем, чтобы сказать им, насколько глубоко они не согласны с нынешними стандартами американского общества, преобладанием в нем конформизма, отождествлением индивидов с их работой, убийственной концентрацией на достижениях и успехе и фантастической переоценкой рекламы – именно теми социальными характеристиками, которые поражают приезжих из Европы как потенциально тоталитарные.

Преодолению нынешней пропасти между европейским и американским политическим мышлением помогло бы, если бы американские радикалы публично и не стыдясь признались бы в верности американской Конституции и начали истолковывать ее в свете сегодняшних событий и условий. Наибольшая опасность в том, что из-за их невнятности и их здорового презрения к политическим революционным жестам для них может оказаться соблазном конформизм по отношению к американскому обществу. Это было бы плохо не только потому, что это общество нельзя назвать райским местом в плане культуры, но еще и потому, что социальный нонконформизм как таковой является и всегда будет являться отличительной чертой интеллектуалов, будь то художники, писатели или ученые. В интеллектуальном плане нонконформизм это почти неизбежное условие успеха.

В политическом плане задачей интеллектуалов должно быть спасение остальных американцев от их вынужденной изоляции, а не ее усиление, когда весь мир самодовольно воспринимается как ненормальный, а Америка как норма. Это автоматически привело бы к уничтожению старой терминологии – неправильное употребление понятия «антисталинизм» является лишь одним ее примером, хотя, возможно, и наиболее важным. Именно потому, что прошлое американских антисталинистов так тесно связано с событиями в других частях света, они так не хотят с ним распрощаться. Но если они хотят остаться современниками остальной части человечества, им придется понять, что тоталитаризм – это не просто изобретение «злого мистера Сталина» и что в сегодняшнем мире есть более важные вещи, которые стоит знать и о которых надо беспокоиться, чем внутренняя борьба в партии русской революции.