Посвящение Карлу Ясперсу

Lieber Verehrtester,

спасибо Вам за то, что позволили мне посвятить Вам эту небольшую книгу, и спасибо за возможность сказать Вам то, что я должна сказать о ее публикации в Германии.

Ибо еврею нелегко сегодня публиковаться в Германии, даже если это немецкоязычный еврей. Принимая во внимание произошедшее, привлекательная возможность писать на своем языке значит очень мало, хотя это и единственное возвращение домой из ссылки, о котором невозможно полностью перестать мечтать. Но мы, евреи, не являемся, или более не являемся, изгнанниками и вряд ли имеем право на такие мечты. Независимо от того, как наше изгнание предстает и понимается в контексте немецкой или европейской истории, сам факт нашего изгнания заставил нас сначала оглянуться на нашу собственную историю, в которой изгнание предстает не уникальным и необычным явлением, но хорошо знакомым и повторяющимся.

Такое понимание настоящего в свете прошлого, конечно, оказалось иллюзорным. Последние годы научили нас тем вещам, которые мы никоим образом не можем задокументировать как события, повторявшиеся в нашей истории. Никогда ранее мы не сталкивались с решительным усилием по искоренению нас, и мы никогда не рассматривали всерьез такую возможность. Ввиду уничтожения трети еврейского населения мира и почти трех четвертей европейского еврейства, катастрофы, которые сионисты предсказывали до прихода Гитлера к власти, кажутся бурей в стакане воды.

Но сказанное никоим образом не облегчает и не улучшает понимание публикации такого рода. Мне кажется, что для большинства и немцев, и евреев будет трудно рассматривать любого еврея, который хочет обращаться к немцам в Германии или, как я делаю в этой книге, обращаться к европейцам, не как плута или шута. Это не имеет ничего общего с вопросом о вине или ответственности. Я здесь говорю только о фактической стороне дела, как я ее вижу, поскольку никогда не следует отклоняться от фактической основы, не зная, что делаешь и почему.

Ни одно из нижеследующих эссе не было, я надеюсь, написано без осознания фактов нашего времени и судьбы евреев в нашем столетии. И я верю и надеюсь, что ни в одном из них я не заняла некоторую позицию на основании одних этих фактов, что я не приняла мир, созданный этими фактами, за нечто необходимое и нерушимое. Без Вашей философии и без самого факта Вашего существования – и то и другое предстало передо мной более ярко, чем когда-либо ранее в долгие годы, когда выпущенное на свободу безумие полностью отделило меня от Вас, – я никогда не смогла бы мобилизовать такую волевую независимость суждения и сознательное дистанцирование от всех фанатизмов, какими бы привлекательными они ни казались и какой бы пугающей ни была изоляция, в любом смысле этого слова, угрожавшая стать следствием моей позиции.

Чему я научилась у Вас и что помогло мне в последующие годы найти мой путь в реальности, не продавая ей моей души так, как раньше люди продавали свои души дьяволу, так это тому, что единственно важная вещь – это не философия, а истина, что нужно жить и думать открыто, а не в своей маленькой раковине, как бы комфортно она ни была обставлена, что всякая необходимость – это лишь нечто обманчивое, пытающееся соблазнить нас разыгрыванием роли, вместо того чтобы пытаться стать человеком. Чего лично я никогда не забываю, так это Вашу трудноописуемую готовность слушать, Вашу терпимость, постоянно готовую предложить критику, но равно далекую от скептицизма и от фанатизма; в конечном счете это просто осознание того факта, что все люди рациональны, но нет человека, чья рациональность была бы непогрешимой.

В те времена у меня иногда возникал соблазн подражать Вам, даже Вашей манере речи, поскольку эта манера символизировала для меня человека, который открыто и прямо имеет дело с миром, человека без скрытых мотивов. В то время я плохо представляла себе, как трудно будет впоследствии найти людей без скрытых мотивов, плохо представляла себе, что придет время, когда то, чего требуют от нас разум и помогающая понять внимательность, предстанет самонадеянным и даже развращенным оптимизмом. Ибо в числе фактов этого мира, в котором мы сегодня живем, фундаментальное недоверие между народами и индивидами, которое не исчезло и не могло исчезнуть вместе с нацистами, поскольку оно коренится в непреодолимых свидетельствах нашего опыта. Вследствие этого мы, евреи, сегодня почти не можем не задать всякому встреченному нами немцу вопрос: чем вы занимались двенадцать лет, с 1933 по 1945 год? И за этим вопросом стоят два неизбежных чувства: мучительная неловкость выдвигать к другому человеческому существу бесчеловечное требование оправдать свое существование, и тайное подозрение, что ты стоишь лицом к лицу с кем-то, кто работал на фабрике смерти, или тем, кто, узнав что-то о чудовищных преступлениях властей, ответил: нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. То, что не нужно было быть прирожденным убийцей, чтобы делать первое, или наемным пособником нацистов, даже не убежденным наци, чтобы сказать второе, и есть то тревожащее обстоятельство, из-за которого так легко может возникнуть соблазн делать обобщения.

Фактическая территория, куда загнаны оба народа, выглядит примерно так: с одной стороны имеет место соучастие немецкого народа, которое сознательно планировали и воплощали в жизнь нацисты. С другой стороны имеет место слепая ненависть всего еврейского народа, рожденная в газовых камерах. Если только оба народа не решат покинуть эту фактическую территорию, отдельный еврей не более сможет отказаться от своей фанатической ненависти, чем отдельный немец сможет освободиться от соучастия, навязанного ему нацистами.

Решение оставить эту территорию полностью позади и полностью отвергнуть те законы, которые она навязывает нашим действиям, дается непросто. Оно возникает из постижения того, что нечто, случившееся с нами в прошлом, было не просто плохим, или несправедливым, или жестоким, а чем-то таким, чему ни при каких обстоятельствах нельзя позволить случиться снова. Так не было, пока нацистский режим держался в некоторых рамках и пока еврей мог строить свое поведение в соответствии с правилами, применимыми при условиях обычной и понятной враждебности между двумя народами. В то время по-прежнему была фактическая основа, на которую можно было полагаться, не становясь при этом бесчеловечными. Можно было защищать себя как еврея, подвергшись нападению в качестве еврея. Национальные представления и членство в нациях по-прежнему имели смысл; они по-прежнему были элементами реальности, в которой можно было жить и действовать. В контексте такого мира, мира все еще цельного, несмотря на всю содержащуюся в нем враждебность, остается возможность коммуникации между народами и индивидами. Мы избавлены от той слепой и вечной ненависти, что неизбежно охватывает нас, если мы принимаем последствия тех фактов, что создали нацисты.

Но фабрикация трупов выходит за рамки враждебности и не может быть осознана в политических категориях. В Освенциме фактическая территория открыла пропасть, в которую затягивает каждого, кто пытается после этого факта стоять на этой территории. Здесь реальность политиков Realpolitik, в чьи сети всегда и неизбежно попадает большинство народов, стала чудовищем, которое может только побуждать нас продолжать уничтожение так же, как нацисты продолжали производить трупы в Освенциме.

Если фактическая территория стала пропастью, то пространство, занимаемое тем, кто отступает от ее края, является, так сказать, пустым пространством, где нет более наций и народов, а есть лишь отдельные люди, для которых сейчас не слишком важно, что большинство народов или даже большинство их собственного народа думает в любой данный момент. Чтобы эти люди, которые есть сегодня во всех народах и нациях мира, смогли достичь взаимопонимания, крайне важно, чтобы они научились лихорадочно не цепляться каждый за свое национальное прошлое, которое ничего и никак не объясняет, ибо Освенцим с точки зрения истории Германии может быть не более объяснен, чем с точки зрения истории евреев, и чтобы они не забывали, что они лишь случайно выжившие при потопе, который в той или иной форме может снова обрушиться на нас в любой момент, и что они поэтому могут уподобиться Ною в его ковчеге, и наконец, что они не должны поддаваться отчаянию или презрению к человечеству, а быть благодарными за то, что немало Ноев плавает сейчас в мировых морях, пытаясь сблизить свои ковчеги.

Как Вы сказали в Женеве: «Мы живем так, как будто стучимся в двери, все еще закрытые для нас. Возможно, сегодня в чисто личной сфере происходит нечто, пока не находящее выхода в устройстве мира, поскольку оно дано лишь индивидам, но что, возможно, однажды вырастет в такое устройство, когда эти индивиды соберутся вместе из рассеяния».

С этой надеждой и этим намерением, я чувствую, что публикация данной книги в Германии оправдана. И в любом случае Ваша жизнь и Ваша философия дают нам образец того, как человеческие существа могут разговаривать друг с другом, несмотря на потоп.

Нью-Йорк, май 1947 г.