Французский экзистенциализм

Лекция по философии провоцирует бунт с сотнями приходящих и тысячами уходящих прочь. Книги по философским проблемам, которые не проповедуют дешевых идей и не предлагают панацеи, а, наоборот, настолько сложны, что действительно заставляют думать, продаются как детективы. Пьесы, в которых действие содержится в словах, а не в сюжете, и которые предлагают диалог рефлексий и идей, идут месяцами и привлекают восторженные толпы людей. Анализ ситуации человека в мире, основ человеческих взаимоотношений, Бытия и Пустоты не только порождает новое литературное движение, но и очерчивает возможные контуры свежего политического подхода. Философы стали колумнистами, драматургами, писателями. Они не члены университетских факультетов, а «богема», которая ночует в отелях и живет в кафе, ведя публичную жизнь на грани отказа от частной. И даже успех – или по крайней мере так кажется – не сможет превратить их в респектабельных зануд.

Это происходит, судя по всем сообщениям, в Париже. Если Сопротивление не обернулось европейской революцией, похоже, что по крайней мере во Франции оно вызвало подлинное восстание интеллектуалов, покорность которых в современном обществе была одним из самых печальных аспектов печального зрелища, наблюдавшегося в Европе между войнами. И, по всей видимости, французы сейчас считают аргументы своих философов более важными, чем разговоры и ссоры своих политиков. Это, конечно, может отражать желание уйти от политической деятельности в какую-то теорию, просто рассуждающую о действии, то есть в активизм; но это также может означать, что перед лицом духовного банкротства левых и бесплодности старой революционной элиты, которая привела к отчаянным попыткам восстановления всех политических партий, у большего числа людей, чем можно себе представить, есть ощущение, что бремя ответственности за политические действия слишком велико, чтобы принять его до того, как будут заложены новые основания – этические и политические, – и что старая традиция философии, которая глубоко пропитывает даже наименее философские личности, на самом деле служит препятствием для нового политического мышления.

Имя этого нового движения «экзистенциализм», и его главными представителями являются Жан-Поль Сартр и Альбер Камю, но термин экзистенциализм породил так много недоразумений, что Камю уже публично заявил, почему он – «не экзистенциалист». Термин происходит из современной немецкой философии, которая пережила возрождение сразу после Первой мировой войны и оказывала большое влияние на французскую мысль на протяжении более чем десяти лет; но было бы неуместно прослеживать и определять источники экзистенциализма в национальных терминах по той простой причине, что и немецкое, и французское проявления появились в одно время и примерно из одного культурного наследия.

Французские экзистенциалисты, какими бы серьезными ни были различия между ними, согласны в том, что касается двух основных направлений восстания: во-первых, строгого отказа от того, что они называют l'esprit de sérieux; и, во-вторых, гневного неприятия существующего мира в качестве естественной, предначертанной среды человека.

L'esprit de sérieux, который является первородным грехом в соответствии с новой философией, можно приравнять к респектабельности. «Серьезный» человек – это тот, кто думает о себе как о главе своего предприятия, как о члене Почетного легиона, как о члене факультета, но также и как об отце, как о муже или как о любой другой функции наполовину естественной, наполовину социальной. Ибо таким образом он соглашается отождествить себя с произвольной функцией, которой его наделило общество. L'esprit de sérieux является самим отрицанием свободы, потому что оно ведет человека к согласию с и принятию неизбежной деформации, которой должно подвергнуться, когда оно встраивается в общество. Поскольку в глубине души каждому хорошо известно, что он не совпадает с его функцией, l'esprit de sérieux указывает также на недобросовестность в смысле притворства. В «Америке» Кафка уже показал, насколько смешно и опасно пустое достоинство, вырастающее из отождествления себя со своей функцией. В этой книге наиболее достойный человек в гостинице, от чьих слов зависят работа и насущный хлеб героя, исключает возможность того, что он может совершить ошибку, используя аргумент «серьезного» человека: «Как бы я смог быть старшим швейцаром, если бы я принимал одного человека за другого?»

Это вопрос l'esprit de sérieux впервые был затронут в романе Сартра «Тошнота», в восхитительном описании галереи портретов респектабельных граждан города, les salauds. Затем он стал центральной темой романа Камю «Посторонний». Герой книги, посторонний, – средний человек, который просто отказывается подчиниться серьезному настрою общества и который отказывается жить, как любая из вмененных ему функций. Он не ведет себя как сын на похоронах своей матери – он не плачет; он не ведет себя как муж – он отказывается воспринимать брак всерьез даже во время своей помолвки. Из-за того, что он не притворяется, он оказывается посторонним, которого никто не понимает, и он платит своей жизнью за оскорбление общества. Так как он отказывается играть в эту игру, он изолирован от своих ближних до непостижимости и от самого себя до невразумительности. Только в последней сцене, непосредственно перед его смертью, герой приходит к некому подобию объяснения, из которого можно сделать вывод, что для него сама жизнь была такой тайной, а ее ужасное течение было столь прекрасным, что он не видел необходимости в ее «улучшении» с помощью хорошего поведения и пустого притворства.

Блестящая пьеса Сартра «За закрытыми дверями» принадлежит к той же категории. Пьеса начинается в аду, оформленном в стиле Второй империи. Три человека, оказавшиеся в одной комнате друг с другом – «Ад – это другие», – устраивают дьявольскую пытку, пытаясь притворяться. Но так как их жизни завершены и так как «вы – это ваша жизнь и ничего более», притворство больше не работает, и мы видим, что может произойти за закрытыми дверями, если лишить людей защитного покрывала функций, полученных от общества.

И пьеса Сартра, и роман Камю отрицают возможность подлинного общения между людьми, любых отношений, которые были бы прямыми, невинными, свободными от притворства. Любовь в философии Сартра – это воля быть любимым, потребность в высшем подтверждении своего собственного существования. Для Камю любовь – это какая-то неловкая и безнадежная попытка прорваться сквозь изоляцию личности.

Выход из притворства и серьезности состоит в том, чтобы играть того, кем ты на самом деле являешься. И вновь Кафка в последней главе «Америки» показал новую возможность подлинной жизни. Великий «Театр Природы», где принимают всех и где решением несчастья каждого из нас не случайно оказывается театр. Здесь каждому предлагают выбрать свою роль, играть того, кем ты являешься или кем хотел бы быть. Выбранная роль – это решение конфликта между простым функционированием и простым бытием, а также между простыми амбициями и простой реальностью.

В этом контексте новым «идеалом» становится актер, сама профессия которого состоит в том, чтобы притворяться, кто постоянно меняет свою роль, и, таким образом, никогда не может принять какую-то из своих ролей всерьез. Играя того, кем он является, человек охраняет свою свободу как человека от притворства своих функций; более того, только играя того, кем он на самом деле является, человек может утверждать, что он никогда не бывает тождественен самому себе, как бывает тождественна себе вещь. Чернильница – это всегда чернильница. Человек – его жизнь и его действия, которые до самой его смерти никогда не завершены. Он есть свое существование.

Второй общий элемент французского экзистенциализма, его акцент на исходной бездомности человека в мире, составляет тему «Мифа о Сизифе: эссе об абсурде» и «Тошноты» Сартра. Для Камю человек, по существу, посторонний, потому что мир в целом и человек как человек не подходят друг другу; то, что они существуют вместе, делает человеческую ситуацию абсурдной. Человек – это только «вещь» в мире, которая, очевидно, ему не принадлежит, ибо только человек не существует просто как человек среди людей, как животные существуют среди животных и деревья среди деревьев – все они неизбежно существуют, так сказать, во множественном числе. Человек по сути одинок со своим «бунтом» и своей «проницательностью», то есть с его рассудком, что делает его смешным, потому что этот дар разума дарован ему в мире, «где все дано и ничего никогда не объяснено».

Взгляд Сартра на абсурд и случайность существования лучше всего представлен в главе «Тошноты», которая вышла в последнем номере Partisan Review под названием «Корень каштана». Ничто из существующего, насколько мы можем видеть, не имеет ни малейшей причины для своего существования. Это просто de trop, излишнее. Факт того, что я даже не могу представить себе мир, в котором вместо слишком большого числа вещей не было бы ничего, лишь показывает бесперспективность и бессмысленность бытия человека, навечно запутанного в существовании.

Здесь Сартр и Камю расходятся, если возможно судить по тем их немногим работам, которые добрались до Соединенных Штатов. Абсурдность существования и отрицание l'esprit de sérieux – это лишь отправные точки для каждого. Камю, по-видимому, ушел в философию абсурда, тогда как Сартр, похоже, движется в направлении какой-то новой позитивной философии и даже нового гуманизма.

Камю, вероятно, протестовал против того, чтобы его называли экзистенциалистом, потому что для него абсурд заключается не в человеке как таковом или в мире как таковом, а только в том, что они брошены вместе. Поскольку человеческая жизнь, помещенная в мир, абсурдна, она должна проживаться как абсурдность, с каким-то гордым вызовом, настаивая на разуме, хотя тот и показал свою неспособность что-либо объяснить; настаивая на отчаянии, так как гордость человека не позволяет надеяться, что он откроет смысл, который невозможно постичь с помощью разума; наконец, настаивая на том, что разум и человеческое достоинство при всей их бессмысленности остаются высшими ценностями. Абсурдная жизнь, таким образом, состоит в постоянном бунте против всех условий и в постоянном отказе от утешений. «Этот бунт придает жизни цену. Становясь равным по длительности всему существованию, бунт восстанавливает его величие». Все, что остается, все, чему можно сказать «да», – это сам по себе случай, hazard roi, который явно поучаствовал в сведении человека и мира вместе. «„Я думаю, что все хорошо“, – говорит Эдип, и эти слова священны. Они раздаются в суровой и конечной вселенной человека… Они превращают судьбу в дело рук человека, дело, которое должно решаться среди людей». И здесь Камю, не вдаваясь в подробное объяснение, оставляет позади все модернистские взгляды и приходит к идеям, которые являются глубоко современными, например, к идее, что, возможно, уже наступил момент, «когда творение принимается не трагически, а лишь всерьез».

Для Сартра, абсурд состоит в сущности вещей, а также в человеке. Все, что существует, абсурдно просто потому, что оно существует. Существенное различие между вещами мира и человеческим бытием состоит в том, что вещи полностью тождественны самим себе, тогда как человек – поскольку он видит и знает, что он видит, верит и знает, что он верит, – несет в своем сознании отрицание, которое не позволяет ему стать тождественным с самим собой. В этом единственном отношении – в отношении его сознания, которое содержит в себе зерно отрицания, – человек является творцом. Поэтому это есть творение самого человека, а не просто данность, как даны мир и само его существование. Если человек осознает свое собственное сознание и его огромные творческие возможности и отвергает желание быть тождественным с самим собой, подобно вещи, он понимает, что он не зависит ни от чего и ни от кого вне его и что он может быть свободен, может быть хозяином своей собственной судьбы. В этом, по-видимому, состоит основной смысл пьесы Сартра «Мухи», в которой Орест, беря на себя ответственность за необходимое убийство, которого город так боится, освобождает город и забирает мух – Эриний нечистой совести и темного страха мести – с собой. Сам же он неуязвим, потому что он не чувствует вины и ни о чем не жалеет.

Было бы грубой ошибкой считать это новое направление в философии и литературе просто очередной мимолетной модой, потому что ее представители отрицают респектабельность институтов и даже не претендуют на ту серьезность, которая рассматривает каждое достижение как шаг в карьере. Нас также не должен вводить в заблуждение громкий журналистский успех, которым сопровождается их работа. Этот успех, при всей его двусмысленности, все же основывается на качестве работы. Он также связан с отчетливой современностью подхода, который не пытается скрыть глубину разлома в западной традиции. Камю имеет мужество даже не искать связи, предшественников и тому подобное. Достоинство Сартра и Камю состоит в том, что они явно больше не страдают от ностальгии по старым добрым временам, хотя они могут знать, что в абстрактном смысле те дни действительно были лучше наших. Они не верят в магию старого, и они честны в том, что они не идут ни на какие компромиссы.

Тем не менее, если революционному порыву этих писателей не повредит успех, если, символически говоря, они будут держаться своих гостиничных номеров и своих кафе, возможно, наступит время, когда нужно будет описать «серьезно» те аспекты их философии, которые свидетельствуют о том, что они по-прежнему опасно связаны со старыми понятиями. Нигилистические элементы, которые очевидны, несмотря на все заверения об обратном, являются следствием не новых прозрений, а некоторых очень старых идей.