Проклятый автобус всё ещё куда-то ехал. Или что это было — то, в чём она лежала. Да какая разница! Так или иначе, меня тут мотает уже целую вечность!

Татьяна попыталась перевернуться. Запястья были туго стянуты пластиковыми стяжками и примотаны к какому-то пруту. В лодыжки тоже впивалось что-то из жёсткого пластика, и ноги были где-то закреплены.

Она лежала, вытянувшись, на матрасе и сквозь пружины ловила каждую кочку, каждый поворот дороги. Слабо пахло мясом, остывшей кровью и чистящим порошком. Немного как в мясной лавке… может, её везут в каком-то фургоне? Смущало только одно: поверх всех прочих запахов держался ещё и тонкий, сладковатый аромат. Жестяная стенка подрагивала. Звук был как от тяжёлого мотора с автоматической коробкой. Больше она уже ничего не улавливала. Во рту торчал кляп, на голову был натянут колючий мешок. Поначалу ещё пробивался слабый свет, но теперь стояла кромешная тьма.

С тех пор как женщина в маске напала на неё в номере отеля и вырубила уколом, бог знает сколько часов могло пройти. Где-то посреди дороги ей вкатили ещё одну инъекцию в бедро, и каждый раз она просыпалась со всё более жуткой головной болью.

Интересно, который теперь час?

В животе урчало, но в туалет хотя бы пока не приспичило по-настоящему. Может, было уже девять или десять вечера. А может, и позже. И эта чёртова машина всё никак не желала остановиться. А значит, они давно уже за пределами Парижа.

Ни клаксонов, ни встречного движения! Дорога, похоже, вела глухими просёлками, через холмы и грохочущие деревянные мосты. Уже много, много километров. Куда-то. В Бельгию, в Бретань, в сторону Германии или на юг, к Средиземному морю?

Чем дольше она думала об этом и рисовала себе всевозможные кошмары, тем сильнее её охватывала паника. От тряпичного кляпа подкатывала тошнота, приходилось то и дело сглатывать. А дышать получалось только неглубоко, через нос. Не слишком резко — иначе мешок присасывался, мешковина царапала сильнее, и на несколько секунд воздух переставал поступать.

Сохраняй спокойствие, — внушала она себе. Думай!

Куда тебя везут?

Что они задумали?

Накачать ещё большим количеством наркоты? Сунуть в бордель? Вырезать органы? Воображение рисовало самые дикие картины — и накатывал новый приступ паники. Тело деревенело, нос ловил воздух короткими толчками.

Расслабься!

Слёзы текли по вискам. Сейчас она почти мечтала о новом уколе — чтобы хотя бы задремать и чтобы мысли наконец угомонились. Но в эту минуту голова была кристально ясна. Её обволакивала непроглядная чернота. Ни автомобильных фар, ни света фонарей. Хотя нет! Что-то есть. Сквозь рёв мотора пробивались звуки. Колокольный звон. Сосредоточившись, она стала считать. Три… четыре… пять… шесть… семь… но тут машина отъехала слишком далеко. Чёрт!

Потом донеслось что-то похожее на автомобильное радио. Видимо, шли новости. Значит, наступил ровный час. Но какой?

Через несколько минут радио смолкло. Зазвонил мобильный. Раздалась мелодия «Марсельезы», французского гимна. На втором звонке кто-то ответил. Должно быть, водитель. Голос пробивался через жестяную стенку. Спереди. По ходу движения. Значит, он сидел в кабине.

Татьяна затаила дыхание и прислушалась. Голос был французский. Мужской. Глухой, низкий и чуть хриплый. Но слишком тихий, чтобы разобрать подробности или хоть отдельные слова. Она склонила голову, поворачивая ухо к звуку.

Сосредоточься!

Вдруг это тебе что-нибудь даст!

И вот она кое-что разобрала.

— …bien sûr que oui… oui, naturellement… oui, Madame! Merci.

Всё!

Разговор, похоже, закончился.

Татьяну невольно перекатило на бок. Машина вошла в очередной поворот, потом пошла слегка в гору.

Oui, Madame!

Значит, мужчина получал указания от женщины. От той самой, что усыпила её в отеле? Наверняка похищение связано с той костяной иглой и исчезновением Элизабет. Какая ещё могла быть причина?

Отпечаток пальца Элизабет нашли в антикварной лавке месье Бонне, вспомнила она. Вообще-то этого никак не могло быть. Но его нашли ещё и на вилле убитого месье Руссо.

С кем говорил водитель?

И вдруг она поняла, что напомнил ей тонкий аромат в машине. Но мысль была слишком абсурдной и слишком страшной, чтобы в неё хотелось верить.

Духи Элизабет.

---

Десятью годами ранее

 

Эме было четырнадцать. Вот уже четыре года она училась в «Элит Мондэн», элитном спортивном интернате в Париже — огромном, унылом и безлюдном строении, словно бы бесконечно далёком от дома. Пока она корпела здесь над латынью, французским, математикой, физикой, химией и биологией, и поместьем, и состоянием её родителей распоряжался назначенный судом опекун.

Она едва дожидалась дня, когда наконец сдаст выпускные экзамены — баккалореа — и вступит в родительское наследство. Тогда она забудет всю никчёмную дребедень, которой её здесь пичкали, и станет изучать то, что по-настоящему её завораживало. Ведь литература, история искусств и изобразительное творчество были единственным, что она любила. В этом она целиком пошла в мать. От отца ей досталась лишь страсть к спорту. Всё прочее, чему её учили в «Элит Мондэн», оставляло её холодной. Среди этого не было ничего, что нужно ей для жизни, что помогло бы ей или хотя бы было интересно.

В отличие от сверстниц-одноклассниц она была уже взрослой — да и поступила в интернат взрослой, в десять лет. С тех пор мало что изменилось. Пока глупые клуши без конца строчили друг другу сообщения и бессмысленно хихикали, стоило мальчишкам пробежать мимо спортплощадки, Эме упорно тренировалась, читала книги о живописи, архитектуре, скульптуре, музыке и стрелковом оружии. Она нетерпеливо ждала, когда в девятнадцать сможет наконец получить разрешение на оружие.

Сегодня, когда Эме в спортзале в очередной раз вколотила баскетбольный мяч в кольцо так, что громко взвыли стойки, остальные девчонки ушли с площадки, не удостоив её и взглядом. У многих остались синяки на плечах и ногах от её пасов — она лупила жёстко, без всякой жалости. Кто не сумел поймать мяч, пусть прочувствует его на себе. Моя философия! Всё просто! Снисхождения она не знала. С каким удовольствием она перестреляла бы всех этих стерв одну за другой.

— Эме!

— Чего? — Она остановилась и стала гонять мяч из руки в руку, пока учительница физкультуры шла к ней.

— Я знаю, ты ненавидишь остальных как чуму, — сказала мадам Воклен, высокая, стройная, отлично тренированная женщина лет сорока, ещё десять лет назад выступавшая за национальную сборную по плаванию. — Ты лучшая в семиборье, но в спорте дело не только в жёсткости и боевом духе, но и в умении работать в команде.

Плевать на команду! Именно поэтому она и выбрала семиборье — там нет команды, можно тянуть своё дело в одиночку.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — продолжала мадам Воклен, — но то, что я хочу тебе сказать, важно.

Эме закатила глаза.

— Ну пожалуйста, раз надо.

— Эме! — Голос мадам Воклен стал строгим. — Я говорю это не затем, чтобы отчитать, а затем, чтобы помочь! Ты понимаешь разницу?

— Да.

— Я давно за тобой наблюдаю. Ты невероятно сообразительна и одарена, схватываешь всё гораздо быстрее остальных — и наверняка как раз поэтому другие часто обращаются с тобой как с чужачкой.

«Чужачка» — это было сказано мягко, ещё по-доброму. На самом деле остальные обращались с ней как с инопланетянкой из другой галактики — но это было взаимно, и Эме не волновало ни на грош. Куда больше её раздражало, что прочие учителя попросту не знали, что с ней делать.

— Ладно, буду командным игроком, — сказала Эме в надежде наконец закончить разговор. Уже не одну неделю она замечала, как в мадам Воклен что-то закипает.

— Нет, дело не в этом. Тебе не хватает эмпатии. Внутри ты страшно холодная — тебе нужно наконец оттаять.

— Если бы вы знали…

— Я знаю, что случилось с твоей семьёй. Но ты не единственная сирота в этой школе. Больше вливайся в коллектив, учись заводить дружбу. И ещё тебе надо научиться прощать саму себя.

— Ладно, я себя прощаю, теперь можно идти?

— Эме, отнесись к этому серьёзно!

А она и относилась! Но её повадки не имели никакого отношения к смерти родителей — она всегда чувствовала, что не такая, как все. Возможно, смерть матери это лишь усилило, но мать к тому же была единственной взрослой, с кем у неё была близкая связь. Именно такого человека ей теперь и не хватало. Эме всегда восхищалась жёсткостью матери, благодаря которой та так высоко поднялась. Особой любовью мать не пользовалась, но уважали её повсюду. И ради кого ей теперь, скажите на милость, проявлять эту хвалёную эмпатию? Ради учителей-идиотов, которые, кроме мадам Воклен, понятия не имели, как обращаться с холодным гением?

— Почему бы тебе не пойти в кружок живописи? Или в театральную студию? Им как раз нужен кто-нибудь на второстепенную роль.

Театральная студия. Эме поморщилась. Играть на сцене ей учиться было незачем. Притворяться она научилась ещё в раннем детстве, у матери; там это было жизненно необходимо. И пусть мать обходилась с ней холодно и жестоко, зато всегда была рядом. В отличие от отца, который вечно мотался по командировкам, а если и оказывался дома, находил время только для Давида.

— Спасибо, я подумаю, — пробормотала она.

— Эме, я знаю, ты чувствуешь себя уже совсем взрослой, — сказала мадам Воклен. — Но взрослеть — это ещё и брать на себя ответственность.

— Каждая из этих стерв отвечает сама за себя.

— Я говорю не о них, а о твоём брате!

Эме бросило в жар. Давиду было одиннадцать, в «Элит Мондэн» он учился первый год. При жилистом, крепком сложении он был на редкость чувствительным, застенчивым и тихим — полная противоположность Эме. Она подняла глаза.

— Это вы о чём?

Мадам Воклен вздохнула.

— Твой брат к тебе очень привязан.

Эме не стала спрашивать, откуда той это известно. Ответ она знала. Муж мадам Воклен преподавал у мальчиков, в мужском крыле «Элит Мондэн». С самим месье Вокленом Эме ни разу не сталкивалась, но знала его репутацию: жестокая сволочь, доведшая до слёз уже не одного мальчишку — причём не только словами. Рукоприкладство в «Элит Мондэн» было официально запрещено, но, покуда школа давала нужные показатели, никого снаружи не заботило, что творится в стенах интерната. А показатели школа давала — об этом пеклись учителя. Поговаривали, что иные родители именно поэтому и отправляли сюда детей — чтобы их не только нежили да нахваливали.

Эме страдала от этого не так сильно, как другие: она знала, что и мать одобрила бы такие методы. И, если не считать того, что её срок здесь и без того был наполовину позади, муштра её не сломала, а лишь закалила — сделала твёрдой, как голая сталь, которую день за днём заново перековывают в горнах школьных классов.

И всё же она боялась за Давида. Он был не такой, как она, — мягче, ранимее. Школьные годы будут для него долгими и жестокими, и он вполне может на них надломиться.

— Тебе надо получше заботиться о брате. Будь рядом, дай ему опору, иначе он здесь не выдержит, — сказала теперь и мадам Воклен.

Видно, она знала, как круто обходится с Давидом её муж. Но сама против него ничего не предпримет — а значит, всё ложилось на Эме. И если уж забеспокоилась сама мадам Воклен, дело и впрямь было серьёзным.

— Хорошо, — сказала Эме.

Кроме управляющего родительской виллой, её majordome, Давид был единственным, кто остался у неё от всей семьи. Он прошёл через ту же судьбу, что и она, и да — она должна о нём заботиться. Теперь больше, чем когда-либо. Телом он был крепок, но душой куда слабее её.

— Хорошо, — повторила она.

Мадам Воклен улыбнулась.

— И вот ещё что, девочка моя: отпусти волосы. Эти прекрасные смоляные волосы так идут к твоим карим глазам и тёмным бровям. А мальчишеская стрижка под пажа тебе не к лицу. Отрасти их.

Эме подняла глаза. Она растерялась.

— Зачем?

— Зачем? — повторила мадам Воклен. Она провела ладонью по её плечу. В этом прикосновении было что-то тревожащее и в то же время интимное. — Мальчишкам такое нравится. И не смотри ты вечно так серьёзно. Улыбнись разок. Ты хорошенькая, когда смеёшься.

Плевать на мальчишек! Они ещё тупее, чем стервы из её класса.

— Я подумаю. — Она попыталась улыбнуться, но и сама почувствовала, что вышло неудачно. — Я замёрзла. Можно мне теперь в душ?

— Да, иди. — Мадам Воклен погладила её по волосам, и на мгновение Эме захотелось, чтобы мать хоть раз прикоснулась к ней вот так.

Луна заглядывала в комнату на четверых, остальные девочки давно уже спали, тихо дыша, а Эме всё лежала на спине без сна. Она смотрела на рейки и матрас койки над собой и думала о словах мадам Воклен.

Днём она отправила брату эсэмэс.

Не давай этим уродам себя сломать, Синеглазый! Прорвёмся вместе — как и всегда. Я всегда рядом.

Ответ пришёл через пару минут.

Ты права, да пошли они!

Эме ухмыльнулась. Но потом узнала от одноклассниц, что на дневной тренировке месье Воклен при всех размазал Давида так, как не размазывал ещё ни разу. Эта сволочь ненавидела её брата — бог знает за что; может, когда-то у него были личные счёты с их отцом или он завидовал тому, как хорош собой Давид? — и с тех пор от брата не было ни слуху.

И вот, пока она лежала без сна, глядя на койку над собой, в коридоре вдруг послышались тихие шаги — и стихли у её двери. Она повернула голову. Кто-то снаружи медленно надавил на ручку, дверь приотворилась, из коридора упал свет. И тогда Эме различила силуэт Давида.

Как тогда, в ту ночь, когда умерли наши родители.

— Эме? — расслышала она его шёпот.

— Да, — выдохнула она.

Он закрыл дверь и босиком, в темноте, прокрался через комнату. Через секунду она ощутила его рядом. Он стоял у её койки.

— Ты с ума сошёл? — прошептала она.

— Стена — ерунда, а окно в прачечную было открыто. — Беззвучно он приподнял одеяло и юркнул к ней, в тепло.

Кожа у него была холодная, а у неё, наоборот, горела. Она обняла его, он прижался к ней и тихо всхлипнул.

Сверху заворочалась соседка по комнате.

— Что такое?.. — сонно пробормотала она.

— Заткнись и спи дальше, — шикнула Эме.

Она обнимала Давида и случайно задела его плечо. Он невольно вздрогнул. Похоже, месье Воклен избил его крепко.

— Тш-ш… — прошептала она.

Он перестал плакать, прижался ещё теснее, и она чувствовала его дыхание, его тепло, чувствовала, что ему нужны защита, укрытие, её близость. Им не нужно было много говорить — да в общем-то и вовсе не нужно. Между ними всегда была эта невидимая нить, что держала и без слов.

 

 

 

 

Отправить