ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Париж. Пятнадцать лет спустя. Понедельник, 14 сентября

 

В самом сердце Парижа стояла Опера Гарнье — Парижская опера, — которая, несмотря на скромный клочок земли, что выделили ей среди тесных каменных ущелий, царственно возвышалась над городом.

Несколько лет назад здесь с размахом отпраздновали стопятидесятилетие. Насколько было известно Петеру Хогарту, за несколько лет до открытия здания в прежней опере прогремел взрыв, обративший часть постройки в руины. Стало быть, и тогда уже такое случалось. Понадобился новый оперный театр — с более высокими требованиями к безопасности. Чертовски знакомо звучит. Потому-то и объявили анонимный конкурс, который в итоге выиграл молодой архитектор Гарнье.

Всё, чем и сегодня можно полюбоваться в опере, — пышные лестницы, балконы, колонные залы, арки, люстры, потолочные фрески — родилось из визионерских замыслов Гарнье. Но при всей этой роскоши с точки зрения нынешнего дня меры безопасности были, мягко говоря, не на высоте. Факт, бросившийся Хогарту в глаза, едва он переступил порог оперы. Подсказывал ему это не только опыт страхового детектива, благодаря которому он раскрутил не одно якобы безнадёжное дело, но и обычный здравый смысл. Впрочем, он держал язык за зубами — в этот раз он приехал в Париж с частным визитом.

Последняя на сегодня экскурсия на немецком уже подходила к концу. Больше всего Хогарта поразила огромная сцена, уходившая в глубь здания и на пять этажей вниз. Сейчас, в летнее затишье, рабочие готовили новые декорации к открытию сезона. А ещё во время экскурсии Хогарту довелось послушать, как актёры репетируют «Отверженных». Мюзикл! Обычно тут шли Моцарт или Верди, но это явно затевалось как особое событие к открытию сезона. Учитывая, что премьера была назначена уже на ближайшую субботу, всё выглядело пока ещё на редкость сумбурно.

Когда осмотрели и боковые павильоны, и вестибюль, и фойе для антрактов, настала очередь обещанной кульминации.

— Вон там! — взволнованно прошептала Татьяна.

— Это же чистой воды выдумка, — осадил Хогарт восторг племянницы. — Никакого Призрака никогда не было, его сочинил писатель.

— А с чего ты так уверен? — Она шла следом за молодым человеком, что вёл маленькую группу туристов к тёмно-коричневой двери, обшитой деревянными панелями. Там гид развёл руки в стороны.

— А вот в этой ложе сидел знаменитый Призрак Оперы и смотрел представления.

Под обозначением 6 Places 5 Louée висела табличка.

«Loge du Fantôme de l’Opéra»

Ниже располагался круглый глазок, сквозь который можно было мельком заглянуть в ложу.

Татьяна прижалась лицом к стеклу.

— Вот видишь, — прошептала она.

Хогарт закатил глаза.

— И подземное озеро тоже существует, — не унималась она.

— Такая же легенда, — шепнул Хогарт. — При строительстве наткнулись на грунтовые воды и ради устойчивости и выравнивания давления вмонтировали большую железную ёмкость, которая заодно служила резервуаром для пожарных…

— Спасибо, я начиталась об этом книжек, да и фильм видела, — перебила она.

— Тот, что от Уолта Диснея? — сухо спросил он.

— Нет, классику двадцать пятого года.

Хотя Татьяне уже стукнуло девятнадцать, в порыве восторга она порой вела себя как ребёнок. И эта девица, как и он, собиралась стать детективом!

— Благодаря мюзиклу «Призрак Оперы» этот театр в конце концов и сам превратился в декорацию для спектакля, — сказал гид. — На этом наша экскурсия завершается.

Хогарт взглянул на часы. Половина пятого, аукцион вот-вот начнётся.

После дружных аплодисментов и нескольких евро чаевых группа разошлась. Татьяна ещё успела сфотографировать на телефон ложу Призрака, заодно щёлкнула в профиль и молодого гида, и в следующий миг Хогарт остался с ней наедине.

— Поищем Элизабет? — предложил он.

Татьяна кивнула. Они вернулись в вестибюль и двинулись дальше, в заднюю часть здания, где располагались технические и административные службы.

— Какая роскошь, — изумилась Татьяна.

Да, это пугало. От множества люстр и фонарей золотом отливал не только мрамор, но и всё убранство оперного театра. Создавалось впечатление, будто стоишь в гигантской шкатулке для драгоценностей. И, несмотря на сотни посетителей, что сновали повсюду с фотоаппаратами, простора всё равно хватало. Открытая планировка вбирала в себя и широкие лестничные марши, и балюстрады наверху, откуда открывался вид на фойе. Как там однажды метко выразился Гарнье? Опера построена, чтобы смотреть на других и показывать себя.

— А что будем делать потом, когда Элизабет закончит с аукционом? — спросила Татьяна.

— Для начала смыться из оперы, пока нас не выставили вместе с остальными. В шесть тут всё закрывается. Можно подняться на Эйфелеву башню.

— А завтра?

— Сходить на могилу Джима Моррисона на Пер-Лашез, осмотреть Сакре-Кёр, прокатиться на кораблике по Сене или съездить в Версаль.

— Или, если будет дождь, отправиться на вампирско-призрачную экскурсию по парижским катакомбам и поглазеть на оссуарий, — предложила она.

Хогарт скривился. После этой экскурсии с него, по правде говоря, было довольно натужно обставленной мистики.

— Или в букинистическую лавку, на блошиный рынок или на сеанс старого кино, — предложил он. Ещё мальчишкой он вечно прогуливал школьные вылазки и торчал вместо них на утренних сеансах в кинотеатре.

— Как увлекательно! — Татьяна подняла телефон повыше, но тут же закатила глаза. — Связь тут — хуже некуда.

Хогарт поднял взгляд к потолку.

— Каменное здание.

— И как мне, скажи на милость, выйти в Сеть в этой глухомани?

— Никак! Чтобы телефоны не мешали представлениям.

— И это они знали уже тогда, когда строили оперу?

Хогарт лишь покачал головой. Иные вещи только задним числом оказываются на удивление к месту.

— О, заработало, — воскликнула она. — Вот повезло, с завтрашнего дня распогодится.

— Это кто говорит? Твоё распрекрасное приложение с погодой, которое и вчера-то промахнулось?

— Приложения — инструмент современного детектива, — растолковала она ему. — Тебе тоже пора бы перейти на компьютерную систему.

— У меня есть такая, что не виснет и вирусов не боится.

Она вопросительно посмотрела на него.

Он лишь пошевелил пальцами.

— Бумага и карандаш.

— Какой прогресс.

— И ещё я работаю вот этим, — он постучал себя по лбу, — как детективы в добрые старые времена.

— Хоть ты и не желаешь это признавать, но добрые старые времена — это как раз сейчас, и через двадцать лет ты будешь по ним тосковать.

Ну-ну, говори дальше!

В Париже они были до вечера пятницы, с завтрашнего дня — все трое уже исключительно частным образом.

Только сегодня Элизабет предстояло уладить кое-что по работе: этим вечером в Опере Гарнье, без публики и без прессы, проходил аукцион. Местечко для такого мероприятия, на его взгляд, было довольно странное, но за свою жизнь он повидал немало странностей, да и вообще его это не касалось.

Так или иначе, опера поручила финансовую сторону дела страховому гиганту «Medeen & Lloyd». А поскольку Элизабет работала там оценщицей предметов искусства и вдобавок была дипломированным аукционистом, вести торги выпало ей. С французскими корнями по линии покойной бабушки и блестящими познаниями во французском антиквариате она была будто создана для этой работы.

Хогарт поехал с ней и в приступе дядюшкиного великодушия прихватил Татьяну. Как-никак летом племяннице исполнилось девятнадцать, она давно мечтала повидать Париж, вдобавок к учёбе в полицейской школе посещала вечерние курсы французского при народном университете, а на этой неделе у неё были каникулы. Но решающим для Хогарта стало другое: на сей раз они ехали в чисто отпускную поездку, и у его маленькой сыщицы-любительницы не будет случая снова осчастливить его своими криминалистическими «познаниями».

— А что, собственно, выставляют на торги? — спросила Татьяна.

— Понятия не имею, я тут в отпуске.

Что было наглой ложью, ведь он прекрасно знал, что́ сегодня пойдёт с молотка: вырезанный из слоновой кости экспонат сантиметров восемнадцати в высоту работы французского мастера Биро, XII век, носивший очаровательное имя «Костяная игла» и до крайности уродливый. Стартовая цена — 950 000 евро, и до вчерашнего дня «Костяную иглу» целый месяц выставляли в Лувре, чтобы заинтересованные покупатели могли с ней ознакомиться. Но пусть Татьяна выясняет это без него. Она же у нас супер-детектив. К тому же он был рад, что хоть раз не придётся ломать голову над всякой художественной ерундой.

Они прошли длинным коридором и оказались возле небольшого аукционного зала, вход в который преграждал шнур, натянутый между двумя позолоченными стойками.

Рослый мужчина в чёрной униформе, с рыжим ёжиком и выступающим подбородком, сдержанным жестом остановил Хогарта и Татьяну. Рядом стояла такая же высокая дама в той же форме и оглядывала его.

— L’Auction, — коротко произнёс Хогарт, хотя и понимал, что прозвучало это не слишком-то по-французски. Поэтому кивнул в сторону зала и помахал листовкой, на которой была изображена «Костяная игла».

— Так ты всё-таки знал! — прошептала Татьяна.

— Само собой.

Листовки хватило, чтобы здоровяк снял шнур и пропустил их.

950 000 евро — а меры безопасности просто курам на смех!

Кто хотел войти — тот и входил.

---

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Опера Гарнье — здание Парижской оперы, построенное по проекту архитектора Шарля Гарнье и открытое в 1875 г.; образец стиля боз-ар.

6 Places 5 Louée (фр.) — старая надпись о статусе ложи: «6 мест, 5 сдано».

Loge du Fantôme de l’Opéra (фр.) — «Ложа Призрака Оперы».

L’Auction — фраза героя на ломаном французском (правильно: la vente aux enchères — «торги, аукцион»).

Призрак Оперы — персонаж романа Гастона Леру (1910), многократно экранизированного; классический фильм 1925 г. с Лоном Чейни. Мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера (1986) сделал само здание оперы узнаваемой «декорацией».

«Отверженные» — мюзикл по роману Виктора Гюго.

Пер-Лашез — крупнейшее парижское кладбище; среди похороненных — рок-музыкант Джим Моррисон (The Doors).

Сакре-Кёр — базилика Святого Сердца на холме Монмартр.

Катакомбы, оссуарий — подземные галереи Парижа, куда в XVIII в. перенесли останки с городских кладбищ; костехранилище открыто для посещения.

Народный университет (нем. Volkshochschule) — учреждение дополнительного образования для взрослых, аналог вечерних курсов.

 

 

 

Отправить