Каждое утро начиналось с отсутствия новостей, означавшего, что тело Кэтрин по-прежнему не найдено, машину наверняка угнали и сняли номера, а смартфон, ноутбук и документы по-прежнему валяются на свалке или на дне реки. Даже если копы сочли оправдания Конора неубедительными, им не удалось собрать достаточно улик, чтобы предъявить ему обвинение. Ни наследство, ни трастовый фонд не могли послужить мотивом для совершения убийства, а трагическая история Джейкоба, основные факты которой подтвердил отец Эмили, объясняла, почему Конор находился в доме Кэтрин после того, как ее видели в последний раз. Эмили тоже перестала сомневаться в женихе, видимо подавленная его вспышкой гнева или же слишком потрясенная событиями последних нескольких дней.

Юрист, в ведении которого находилось завещание Кэтрин, уведомил Эмили, что в соответствии с волей матери она станет единственной ее наследницей. Однако пропавшего без вести признаю́т умершим только спустя семь лет, поэтому активы будут переданы ей по истечении этого срока, если Эмили не оспорит решение в суде. Впрочем, ускорять процесс не имело смысла: бухгалтер Кэтрин увеличил ее ежемесячный лимит на вывод средств из трастового фонда в четыре раза, чтобы она точно ни в чем не нуждалась. К тому же Эмили могла проживать в особняке бесплатно, поскольку налог на собственность, коммунальные платежи и расходы на содержание дома продолжали оплачиваться из средств ее матери. (К радости Конора, бухгалтер подтвердил детективам, что именно он сообщил миссис Хэвмайер о повторном лечении Эмили в психиатрической клинике. Попутно выяснилось, что Кэтрин не обращалась к нему в связи с повышением арендной платы, но и это не вызвало подозрений, поскольку Эмили объяснила, что ее мама часто относилась к подобным просьбам весьма небрежно.)

Конор хранил молчание. Попытку убедить Эмили как можно скорее получить наследство в лучшем случае сочли бы моветоном, в худшем – мотивом преступления. В конце концов, семь лет пролетят незаметно.

Джон предложил прекратить тренировки, понимая, что Конору необходимо присматривать за Эмили, но тот настоял, что выполнит свою часть сделки, а потому они продолжали встречаться по утрам на теннисном корте. Время от времени Джон вежливо и деликатно интересовался ходом расследования.

Однажды после полудня Джон постучал в дверь.

– Боюсь, я вынужден попросить тебя немедленно освободить хижину, – сурово произнес он. – Кроме того, нам придется прекратить уроки. Сотрудничество с тобой создает для меня серьезные юридические риски.

Выходит, полиция все-таки обнаружила кровь Кэтрин в хижине и уведомила об этом Джона. Конор понял, что его вот-вот арестуют.

Паспорт у него с собой. Ключи от «приуса» Эмили оставляет на крючке возле двери.

Нет. Бежать нельзя. Надо сдаться. Прямо сейчас. Хоть какое-то облегчение.

– Прости, не стоило мне так шутить, – сказал Джон и хмыкнул, глядя на выражение его лица. – Мы готовы предложить тебе работу. Сразу после выборов.

Конору потребовалось несколько секунд, чтобы переварить новость.

– Вы серьезно?

– Абсолютно, – заверил Джон. – Мои партнеры под впечатлением. Говорят, что впервые беседовали с парнем, который говорил не только то, что они хотели услышать, к тому же не стеснялся в выражениях и не пускал им пыль в глаза.

Наконец, спустя столько лет, Конору О’Тулу больше не придется мямлить, что он окончил «Нью-Йоркскую школу права, а не Нью-Йоркский университет». Скоро он объявит миру, что устроился в одну из лучших фирм Нью-Йорка – а в его сфере, возможно, даже лучшую из лучших. Расчет оказался верным. Ему предложили работу именно потому, что он поразил собеседников. Был смел и дерзок, едва ли не груб. Находясь на грани поражения, ударил сгоряча – и выиграл гребаный турнир.

Джон отметил, что Конору, к сожалению, действительно придется освободить хижину: отдел кадров дал понять, что партнер фирмы не вправе заключать сделки с ее сотрудником, будь то за денежное вознаграждение или с оплатой в натуральной форме, а ведь Джон изначально предоставил жилье именно в обмен на тренировки. Конор пообещал немедленно съехать и предложил Джону играть неформально, как коллеги, которых связывают дружеские отношения, а не как тренер с учеником.

– Рад бы, но теперь ты профессиональный юрист, – возразил Джон. – Думаю, нам обоим лучше соблюдать правила. – И, прежде чем уйти, добавил: – Ах да. Вчера у меня лопнула струна. Могу я попросить тебя об одолжении в последний раз, прежде чем ты подпишешь контракт?

– Увы, – ответил Конор. – Станок сломался.

– Хочешь, съездим в местный спортивный магазин? Уверен, там его починят.

– Я его выбросил. Он все равно был очень старый и едва справлялся со своими обязанностями.

– Ты сейчас о станке или о моем теле? – пошутил Джон. – Впрочем, это уже неважно. Твоя тренерская карьера в прошлом. – Он расплылся в улыбке. – Вперед на Запад, молодежь.

Большинство жителей, оставшихся в Каттерсе после Дня труда, спешно покинули полуостров, когда на него обрушился заунывный вой осеннего ветра. Деревья потрескивали, охваченные красно-оранжевым пламенем увядающей листвы. Воздух, наполненный дымом из труб, был по-осеннему свежим днем, но все еще влажным ночью, заставляя обитателей поселка просыпаться на холодных мокрых простынях. Температура воды в океане опустилась еще ниже, купаться стало почти невозможно.

Эмили говорила мало, проглатывая приветствия, когда их с Конором пути пересекались, и едва слушала его рассказ о новостях за ужином, сразу после которого удалялась в маленькую комнатку в гостевом доме. Они почти не касались друг друга, а о сексуальной близости не шло и речи.

Гостевой дом не был подготовлен к зиме, и теперь, когда новоанглийская осень вступила в свои права, здесь стало слишком холодно даже с одеялами и обогревателем. Хотя Эмили сторонилась особняка, им пришлось туда перебраться.

Они заняли комнату для гостей и никогда не открывали дверь в главную спальню. Конор продолжал учиться плавать в подогретом бассейне, тренируясь по полчаса в день. На территории дома был душ под открытым небом, но Конор предпочитал тот, что располагался прямо у них в апартаментах, с мраморной скамейкой, на которой он мог сидеть, пока намыливался. В их распоряжении имелись три гостиные, две столовые, винный погреб, барная комната, спортзал и, как обещала Кэтрин, подземный двухполосный кегельбан, которым, правда, пользовался только Конор. Он был в полном восторге от новшеств, но старался не подавать виду.

С разрешения Эмили Конор пригласил маму к ним в гости. Однако та ответила отказом.

– Здесь можно гулять, не боясь заразиться коронавирусом, – убеждал он ее по телефону. – Дом настолько большой, что ты точно не будешь нам мешать, если тебя это беспокоит.

– Мне и здесь неплохо, – возразила она, привыкшая, как и все провинциалы, к своему гнездышку.

– Ты только посмотри, – продолжал Конор, развернув камеру, чтобы показать маме гостиную, из которой звонил, и остановился на изогнутой каменной стене вокруг камина. – Ты правда хочешь жить в крошечной мрачной квартирке в Йонкерсе, имея возможность дышать свежим морским воздухом? Да ты хоть знаешь, сколько стоит этот особняк?

Мать немного помолчала.

– Раньше ты не придавал значения стоимости вещей.

– Ну, – парировал Конор, – кому-то из нас придется пересмотреть свои взгляды. Иначе мы окажемся на улице.

Эмили ночами напролет изучала сайты о пропавших без вести и спала в отдельной комнате, поднимаясь только после обеда. Она стала чаще созваниваться с психотерапевтом, увеличив количество сеансов в зуме до пяти раз в неделю, однако почти не разговаривала с Конором о матери и никогда не упоминала брата. Утратив интерес к предвыборной гонке, она и глазом не моргнула, узнав, что презираемый ею президент заразился ковидом, когда в течение нескольких тревожных дней страна с замиранием сердца гадала, настигнет ли его справедливая смерть.

Конору было больно видеть Эмили в таком состоянии. Она вновь впала в депрессию, но, в отличие от предыдущих случаев, свидетелем которых он не был, на сей раз рецидив наступил по вполне понятным причинам. Его предложение вернуться в клинику Эмили отвергла. Он был уверен, что возлюбленная придет в норму. Все мы скорбим, и даже если человек так и не смог полностью оправиться от горя, если что-то внутри сломалось навсегда, рано или поздно он все равно берет себя в руки и начинает новую жизнь. Конору это удалось, как и его маме. Ведь у них не было выбора.

Когда, после многократных переносов, экзамен на статус адвоката наконец состоялся, Конор сдал его удаленно, нисколько не сомневаясь в результатах, объявить которые должны были зимой. Получив престижную работу, он впервые в жизни позволил себе расслабиться. Ничто его больше не обременяло: ни кипы толстых учебников, ни тренировки под палящим солнцем, ни проблемы с деньгами. Если раньше отдых вселял в него тревогу за будущее, то теперь оно было устроено, и он наконец ощутил, как приятно порой побездельничать. Именно такой представлялась ему жизнь рантье.

Иногда он размышлял о том, что, если бы не пошел на вечеринку у бассейна и не познакомился с Кэтрин, то все равно встретил бы Эмили и пригрел себе местечко в фирме Джона. Все было бы примерно так же, как сейчас. Только страшное злодеяние не тяготило бы его душу.

Впрочем, с каждым днем Конор думал о нем все меньше, больше не просыпался с мыслями о Кэтрин и не мучился ночными кошмарами. А всякий раз, когда призраку любовницы удавалось прорваться сквозь стену, воздвигнутую сознанием, – когда черное полотно закрытых век вдруг прореза́л образ головы, уходящей под воду, когда в ушах звенел звук удара стали о череп, когда, вытирая полотенцем ноги, Конор замечал шрам от разбитого бокала, тоненькую красную царапину, которая, возможно, всегда будет напоминать о содеянном, – он мгновенно выкидывал видение из головы, подобно антителам, дающим отпор вирусу. Кэтрин набросилась на Конора в его доме, шантажировала, укусила и избила тупым предметом. Одержимая злобой, хотела уничтожить его и собственную дочь. Конор лишь защищался и совсем не хотел ей навредить. Что ему оставалось? Молча терпеть удары, а затем согласиться с несправедливым приговором и сесть в тюрьму, разрушив не только свою жизнь, но и жизни Эмили и родной матери? Расстаться с той, кого полюбил, и смириться с ролью дорогой секс-игрушки? Он с детства трудился без устали, пережил семейную трагедию, заботился о больной маме, отправил сотни тысяч мячей в стену, проводя долгие часы в полном одиночестве ради того, чтобы выиграть стипендию в колледже. А теперь, вопреки всем опасениям, готовился стать человеком, добившимся всего своими силами, стоя на пороге элитной юридической карьеры. Совсем не таким, как Кэтрин, которая жила за чужой счет. Все, что у нее было, включая пассивный доход, досталось ей на блюдечке. Целыми днями она прожигала жизнь, упиваясь алкоголем и сыпля язвительными остротами. Считала, что надежно упрятала свои денежки, не желая расставаться с ними до самой смерти. Через семь лет, когда Эмили вступит в права наследства, бо́льшая часть средств ее матери будет отдана нуждающимся. Благодаря этому мир станет чуточку лучше.

Конор не только сделал то, что должен был, – он еще и поступил правильно.

Однажды вечером, сидя в барной комнате и потягивая скотч стоимостью сто тридцать долларов за бутылку, Конор смотрел финальные президентские дебаты на новом компьютере. Он не был большим любителем виски и мало что понимал в политических играх, но не мог отказать себе в удовольствии отдохнуть в собственном домашнем баре, что по-прежнему было для него в новинку.

Вошла Эмили.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она.

– Конечно. – Он убавил громкость и посмотрел на нее.

– Лучше выключи.

Конор закрыл ноутбук. Немного помолчав, Эмили сказала:

– Когда ты сделал мне предложение, я была очень счастлива. И ответила «да», не обдумав все как следует. А когда стала размышлять, пропала мама. Даже Оливия, самый импульсивный человек из всех моих знакомых, считает, что я поторопилась и недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы выходить замуж.

Грудь Конора сдавила тревога: он мгновенно осознал, к чему она клонит. Если они расстанутся, Эмили многое переосмыслит. Особенно то, что он втайне давал ее матери уроки тенниса, несколько раз бывал в особняке поздно вечером и видел Кэтрин последним. Не исключено, что в таком случае Эмили укажет детективам на детали, которым прежде не придавала значения. К примеру, сообщит, что Кэтрин флиртовала с Конором, когда они вместе выпивали на террасе.

Еще один спазм в груди. На сей раз оттого, что его отвергли. Хотя он это заслужил: Эмили была сыта им по горло. Оправившись от разрыва отношений и пропажи матери, она встретит в Бруклине какого-нибудь писателя в джинсах в обтяжку, который тоже ходит к психотерапевту и никому не способен причинить боль. Или, что еще хуже, – очередную богатенькую «осу» с собственной летней резиденцией, должностью в компании кузена и гардеробом, полным розовых шорт.

А Конор вернется в Йонкерс и даже рядом с мамой будет чувствовать себя одиноким. Как никогда прежде.

Он пригубил скотч, давая себе время сформулировать ответ и выстроить оборону. А еще потому, что вкус напитка – торфяной, дымный, почти медицинский – начинал ему нравиться.

– Ну… – протянул он. – И что ты предлагаешь? Разорвать помолвку?

– Понятия не имею, – призналась Эмили. – Это какой-то кошмар. Я знаю, что нормальная девушка так себя не ведет. Или невеста, как ни назови. Ты на такое тоже не подписывался. Я раздавлена. Почти не ем. Мы спим в разных комнатах. Я даже почти не разговариваю. В жизни не поверю, что тебе со мной хорошо.

Если в душе у него не бушует прежняя страсть, а сердце не подпрыгивает в груди при виде Эмили, во всем виноваты обстоятельства. Никому не удалось бы пробраться сквозь такие дебри без единой царапины. Но Конор надеялся, что однажды его любимая вновь станет самой собой, будет скользить в носках по полу в кухне, а мысли о случившемся, порой приходящие ему в голову, исчезнут навсегда, и они с Эмили найдут способ вернуть отношения, которые у них когда-то были. Не сомневался он и в том, что со временем им удастся повторить свой первый успешный сексуальный опыт. Но прежде всего он должен убедить Эмили остаться с ним.

– Похоже, ты действительно намерена разойтись.

– Возможно, нам стоит отдохнуть друг от друга. Я останусь здесь на случай, если потребуюсь детективам, а ты поедешь домой и немного побудешь с мамой.

Конор постукивал пальцами по мраморной барной стойке, основание которой в форме изящного полумесяца было вырезано из прочной полированной древесины. Денег, заплаченных за одну эту конструкцию, наверняка хватило бы, чтобы обеспечить маму инсулином на несколько лет.

– Мне кажется, сейчас ты воспроизводишь ситуацию с разводом родителей, – сказал Конор, решив поиграть в психолога. – Случается трагедия, и ты инстинктивно стараешься сбежать.

– Ты понятия не имеешь, что они пережили. И даже что переживаю я.

– Да ну? Мне ли не знать, каково внезапно потерять члена семьи.

Эмили опустила взгляд на барную стойку.

– Сейчас твоя жизнь превратилась в настоящий кошмар, – признал Конор. – Но я надеялся, что тебе будет легче рядом с человеком, который хоть немного понимает твои чувства. На мой взгляд, это основа любых отношений. Особенно супружеских. Найти того, кто будет о тебе заботиться в трудную минуту. Думаю, когда-нибудь и мне потребуется твоя поддержка. Но, судя по твоей реакции на проблемы, я начинаю думать, что ты не справишься. Видимо, ты из тех, кто прячет голову в песок, когда дела плохи. Наверное, ты права. Нам надо расстаться. Навсегда. Пока никто не пострадал еще больше. Утром меня здесь не будет.

Конор вышел из бара и покинул дом, громко хлопнув дверью. Он направился вглубь полуострова к общественному огороду, игнорируя Эмили, которая выбежала вслед за ним и несколько раз прокричала его имя.

Через час он вернулся. Эмили ждала его у главного входа.

– Я люблю тебя, – немедля сказала она. – И очень в тебе нуждаюсь. Ты все, что у меня есть. Прошу, не уходи.

Конор обнял ее.

– Я тебя не оставлю, – заверил он.

С той ночи они снова стали спать в одной постели.

Конор продолжал избегать подозрительных поисковых запросов, но, сверившись с учебником, убедился, что наследство действительно относится к добрачным активам, как он и сказал полиции. Впрочем, вопрос оставался спорным. Сомневаясь, что по закону наследник распоряжается недвижимостью так же, как и деньгами, Конор решил обратиться к бывшему однокурснику, который работал в юридической фирме, специализирующейся на семейных спорах и бракоразводных делах. Конор позвонил ему и сказал, что в скором времени один его приятель унаследует дорогостоящий дом и переживает, что невеста торопит его с женитьбой, поскольку претендует на свою долю.

– Во-первых, я бы посоветовал твоему другу дважды подумать, прежде чем жениться, если ему кажется, что девушка охотится за его наследством, – сказал юрист. – Но в данном случае недвижимость ничем не отличается от денег: она принадлежит исключительно наследнику. Разве только законная супруга не докажет, что разделяет материальную ответственность. Совместное проживание не в счет, она должна частично оплачивать ипотеку, налоги или счета. Если у них совместный счет в банке, этого будет достаточно.

– А если налог на собственность и коммунальные услуги оплачиваются только с его счета? – уточнил Конор.

– В таком случае ей остается одно: взять на себя все расходы по содержанию и ремонту дома, из-за которых растет его цена. Например, предъявив чек, выписанный от ее имени на перепланировку кухни, она убедит судью, что часть денег от перепродажи принадлежит ей. И чем больше она заплатит, тем больше будет ее доля.

– А если она начнет платить до того, как они узаконят отношения?

– Полагаю, что это тоже учитывается, – сказал юрист. – Но я бы не переживал. Ни одной женщине в истории не приходило в голову раскошелиться на ремонт дома жениха еще до свадьбы.

Прознав об исчезновении Кэтрин, журналисты местной газеты посвятили инциденту небольшую статью. Однако из-за того, что обстоятельства дела по-прежнему оставались невыясненными, оно еще не успело привлечь внимание других изданий.

Однажды вечером, когда они с Конором ужинали, на телефон Эмили позвонили с незнакомого номера. Она взяла трубку, как делала теперь всегда, надеясь, что это мама или человек, которому что-то о ней известно.

– Из «Нью-Йорк таймс»? – переспросила она. – Откуда у вас мой номер?

Конор услышал, как мужской голос задал ей несколько вопросов.

– Да, он мой отец, и они давно в разводе, – ответила Эмили. – Нет, когда это случилось, он отдыхал на Карибах… Точно не знаю… Можно попросить вас не…

Репортер сказал что-то еще. Не разобрав его слов, Конор встал и обошел стол.

– Не знаю, – мямлила Эмили. – Обратитесь, пожалуйста, в полицию, если у вас есть вопросы. Я не хочу ничего говорить, чтобы…

Конор выхватил у нее телефон.

– Это муж Эмили. Да, муж. Наши ответы не для печати. Ни мои, ни ее. Мы не даем комментариев. Не смейте больше звонить моей жене, черт бы вас побрал. Никогда. – Он сбросил звонок. – Чертов ублюдок. – Конор посмотрел на Эмили, застывшую в оцепенении. – Думаю, в таких случаях лучше сразу представляться твоим мужем, чем парнем.

В глазах Эмили блестели слезы. Съежившись на стуле, она взглянула на Конора с благодарностью и прижалась к его крепкому телу.

Такой теперь стала их жизнь, в которой было все, чего можно только пожелать, кроме душевного спокойствия, пока в один ветреный день в конце октября Эмили впервые за несколько недель не позвонил детектив Кларк. Конор был в той же комнате, и она включила громкую связь, боясь в одиночку услышать известие, которое полицейский собирался ей сообщить.

– Мы нашли тело, – сказал он.