Конор снова плохо спал. Ссора с Эмили только усугубила тревожность. В голове то и дело возникали образы и предсмертные хрипы тонущей Кэтрин, заставляя просыпаться, едва провалившись в сон. Страх упустить хоть одну важную деталь захлестывал его волной, как вода, бьющая фонтаном из проколотой пластиковой бутылки. Полиции нередко удавалось раскрыть даже тщательно спланированные преступления, а Конор полагался лишь на интуицию и заметал следы впопыхах. Есть тысяча способов его поймать – из-за его небрежности, глупости или простого невезения. Тысяча способов, один из которых обязательно сработает.

В некоторой степени действия Конора все-таки считались самообороной. Возможно, ему стоило сознаться только в этом: да, он действительно убил Кэтрин, но без злого умысла. Ударил ее станком лишь потому, что она набросилась на него в пьяном угаре, безосновательно приревновав к дочери. А потом, разумеется, он испугался, что ему никто не поверит, и утопил тело в океане.

После тренировки Конор попросил Сюзанну Эстабрук одолжить ему смартфон на пару минут, объяснив, что должен отыскать один адрес, но, как назло, оставил телефон дома. Открыв браузер в режиме инкогнито, он нашел в Сети рекомендации по вынесению приговоров за убийство в состоянии аффекта, действующие в Массачусетсе. Ему грозило от трех до двадцати лет заключения в государственной тюрьме с возмещением ущерба потерпевшим. Но кто поверит, что человек, приложивший столько усилий, чтобы избавиться от улик, находился в состоянии аффекта?

Значит, надо остаться непойманным.

В полдень Конор вернулся в особняк Кэтрин. Ей пришло еще несколько сообщений от подруг, которые он либо проигнорировал, либо лайкнул. Затем, как и раньше, взял с собой ее смартфон на прогулку и вновь походил по берегу, высматривая тело.

Позже, придя домой, он созвонился с мамой по фейстайму.

– Ты давно мне не звонил, – посетовала она, сидя на диване в гостиной.

– Я был занят, – ответил Конор. – Готовился к экзамену и собеседованию.

– Только учишься? Совсем не отдыхаешь?

Конор не оказался бы в таком положении, если бы мать нашла другую работу, не болела, больше зарабатывала, вышла замуж за того, кто помог бы им с оплатой счетов. Да даже если бы, черт подери, не боялась открыто признать, что ее муж совершил самоубийство, и не заставляла сына долгие годы скрывать правду.

– У меня появилась девушка, – сказал он, хотя некоторое время назад решил не рассказывать маме об Эмили до конца лета, пока не убедится в прочности их отношений.

– Я так и думала, – улыбнулась мама. Последние три года она все менее деликатно намекала ему, что пора сократить нагрузку и найти себе пару.

Она попросила его рассказать об Эмили. Перечислив главные достоинства подруги – ум, чуткость и чувство юмора, – Конор прибавил:

– Ее родичи живут здесь.

– Я догадалась.

– В общем, она… из богатой семьи. Очень богатой. Даже по местным меркам.

Мама немного помолчала.

– Она хороший человек?

– Разумеется.

– И ты с ней счастлив?

– Да.

– Остальное неважно, Конор.

– Я знаю, мам, – сказал он, словно защищаясь.

Она с усилием поднялась с дивана. Раньше Конор не задумывался об их жилище, но сейчас, глядя на мамину квартиру через экран смартфона, впервые осознал, насколько она убога. Впрочем, нет, это не самое подходящее слово: если на то пошло, неискушенному глазу обстановка в особняке Кэтрин и доме Эмили тоже могла показаться убогой: коврики с потертыми краями, диванные подушки, выцветшие от солнца, сундук-скамейка с трещиной… Но за это лето Конор набрался опыта. Теперь он понимал, что мебель здешних обитателей пережила не одно поколение, покупалась на старые деньги и была создана, чтобы служить десятки, даже сотни лет. Понимал он и то, что потомственные богачи всей душой презирают модные аксессуары, популярные у нуворишей, считая новинки рухлядью, место которой на свалке. Конечно, вещи его мамы тоже покупались не за бесценок и не трещали по швам. Но проблема в том, что они только пытались казаться изысканными. На самом деле такую мебель штамповали из самых дешевых материалов на огромных заводах по производству товаров массового потребления в странах, где человеческий труд не охраняется законом. А потом продавали деклассированным – тем, кто так и не смог претворить свои амбиции в жизнь.

Освещение в квартире тоже было ужасным, как и низкие потолки, до которых Конор мог без труда дотянуться. Раньше его это не волновало, но теперь он привык к живописным закатам и вольным просторам Каттерса, и мамино жилище в его глазах смахивало на самую настоящую тюрьму.

Хрипло дыша, несмотря на невысокую нагрузку, мама проковыляла на кухню и достала из буфета банку оливок.

– Ты знаком с ее родителями?

– Они в разводе, – ответил Конор. – Ее отец больше сюда не приезжает.

– А мать?

– Она живет здесь.

– Какая она?

Он почесал нос.

– Мы виделись всего пару раз.

Мама кряхтела, пытаясь открыть банку, что явно давалось ей с трудом.

– Мам, у тебя все нормально?

Она кивнула и подставила банку под горячую воду. Как же мать постарела с тех пор, как он оставил ее одну! Стала более тучной и менее подвижной. Однажды ей понадобится трость, затем ходунки, а потом и инвалидное кресло. К этому времени Конор уже не сможет заботиться о ней, поэтому придется нанять сиделку, если, конечно, они смогут себе это позволить. Возможно, в следующем году маме удастся получить страховку по программе «Медикейд», хотя в таком случае у нее наверняка возникнут проблемы с трудоустройством. А до того, если мама не найдет постоянную работу, им придется оплачивать ее безумно дорогую (к тому же бесполезную) страховку, пропуская визиты к врачам из-за грабительских доплат и вычетов.

Пройдут годы, и мама скончается от диабета, коронавируса или другой болезни, совсем одна, в этой убогой квартире, больше похожей на гроб.

Это несправедливо, даже нечестно, думал Конор, глядя, как мама, стоя на залитой резким светом кухне, силится открыть банку на покрытой ламинатом столешнице. Она всю жизнь довольствовалась малым. Отдала много лет неблагодарному труду и, никогда ни на что не жалуясь, стойко выносила любые удары судьбы. Большинство людей на ее месте пришли бы в ярость или отчаяние. Ей бы унаследовать миллионы долларов, а не слабое здоровье, которое рано или поздно приведет ее к банкротству или преждевременной кончине.

Конор понял: он должен ее спасти. Мама заслуживает другой, лучшей жизни. Той, что любой обитатель Каттерса, и стар и млад, принимает как должное. Жизни, которую Конор не смог бы обеспечить, даже работая юристом.

– Как нога? – спросила Эмили, когда Конор пришел к ней. Им все-таки удалось помириться, хотя после ссоры по поводу Бобби они весь оставшийся вечер разговаривали довольно сухо и натянуто. Казалось, они впервые разглядели пропасть между собой, о существовании которой всегда знали, но успешно ее преодолевали или обходили стороной.

– Еще побаливает, – признался Конор.

Она протянула ему пиво и показала на пластырь.

– А порез?

– Нормально.

– Будет заживать быстрее, если оставишь ранку открытой на ночь.

– Нет, – отрезал Конор. – Не хватало еще подцепить инфекцию.

– Послушай, – начала Эмили, когда они устроились на диване, – извини меня за то, что я вчера сказала о Бобби. Я много об этом думала и хочу, чтобы ты знал: если бы ты совершил подобную глупость – хотя, конечно, не совершил бы, но чисто гипотетически, – я бы всецело тебя поддержала.

– Не надо извинений, – возразил Конор. – Я завелся из-за ерунды.

– Нет-нет. Ты был прав. Как ни крути, я тоже одна из них. Своя. А ты чужак. Но… знаю, звучит избито… – Она казалась смущенной. – Но я хочу быть своей только для тебя. Больше ни для кого. Даже для Оливии. Потому что теперь ты единственный близкий мне человек.

Все это время Конор был слеп, не понимая, что для него важна только Эмили. И зачем он гнался за эротическим магнетизмом Кэтрин? Красота увядает, как сказал Ричард. Секс приедается еще быстрее. А то, что связывает его с Эмили, – это ведь навсегда. Возможность стать для нее своим. Стать своими друг для друга.

– Ты для меня тоже, – сказал он и обнял ее.

Но Конор понимал, что не может подпустить ее слишком близко. Какими бы ни были отношения с Эмили – если их вообще удастся сохранить после того, что он сделал, – кое-что должно навсегда остаться тайной. Вместо тюрьмы он обрек на вечное заточение свою душу. В одиночной камере, выхода из которой нет.

Окажись на его месте Бобби, Лоренс Ньюком помог бы сыну выкрутиться. А у него вообще нет отца. Хотя тот все равно не смог бы вытащить его из передряги. Значит, вновь придется самому постоять за себя. Как Конор всегда и поступал.

– Как-то ночью я посмотрел в окно и, если не ошибаюсь, увидел твою маму на пирсе, – сказал Конор, готовя почву для несчастного случая. – Ты не в курсе, она ходит туда по ночам?

– Не припоминаю.

– Ну, я точно видел, как кто-то оттуда шел. Подумал, что это она.

– Иногда нашим пирсом пользуются чужие люди, несмотря на запрет. Так что там мог быть кто угодно.

Прежде чем лечь спать, Эмили попросила его укрепить гвоздь, торчащий из стены в дальней комнате, на который она сегодня повесила рубашку.

– У тебя есть молоток?

– Нет, – ответила она. – Но в мамином доме есть набор инструментов. Завтра попрошу ее одолжить.

– Не бери в голову, – сказал Конор. – Я что-нибудь придумаю.

Гвоздь вылез из стены примерно на сантиметр, вероятно из-за постоянной влажности. Конор вышел на улицу и нашел плоский камень в рощице неподалеку.

– Можно посмотреть? – спросила Эмили, когда он вернулся. – Ты выглядишь очень сексуально, когда занят такой работой.

Пожав плечами, Конор принялся забивать гвоздь камнем. Конечно, молотком было бы сподручнее, но после нескольких ударов ему все же удалось затолкать гвоздь обратно. Чистое, твердое соприкосновение камня с металлом напомнило ему идеальный форхенд, когда ракетка касается мяча в самом подходящем месте и мощным ударом отправляет его за сетку, заставляя приземлиться на задней линии. Радость преодоления преграды в материальном мире. То же приятное чувство он на долю секунды испытал в тот вечер, когда, защищаясь от Кэтрин, схватил станок.

Выполнив просьбу, Конор прошел к задней двери, открыл ее и зашвырнул камень как можно дальше в рощу.